Время читать Роланда Даля
В комнате было натоплено, чисто прибрано, шторы задёрнуты; на столе горели две лампы: одна — возле неё, другая — напротив, где стоял ещё один стул. В буфете, у неё за спиной, были приготовлены два высоких стакана, содовая, виски. В ведёрко были уложены кубики свежего льда.
Мэри Мэлони ждала мужа с работы.
Она то и дело посматривала на часы, но не с беспокойством, а лишь затем, чтобы лишний раз убедиться, что каждая минута приближает момент его возвращения. Движения её были неторопливы, и казалось, что она всё делает с улыбкой. Она склонилась над шитьём, и вид у неё при этом был удивительно умиротворённый. Кожа её — она была на шестом месяце беременности — приобрела полупрозрачный оттенок, уголки рта разгладились, а глаза, в которых появилась безмятежность, казались гораздо более круглыми и тёмными, чем прежде.
Когда часы показали без десяти пять, она начала прислушиваться и спустя несколько минут, как всегда в это время, услышала, как по гравию зашелестели шины, потом хлопнула дверца автомобиля, раздался звук шагов за окном, в замке повернулся ключ. Она отложила шитьё, поднялась и, когда он вошёл, направилась к нему, чтобы поцеловать его.
— Привет, дорогой, — сказала она.
— Привет, — ответил он.
Она взяла у него шинель и повесила в шкаф. Затем подошла к буфету и приготовила напитки — ему покрепче, себе послабее; вскоре она снова сидела на своём стуле за шитьём, а он — напротив неё, на своём стуле, сжимая в обеих ладонях высокий стакан и покачивая его так, что кубики льда звенели, ударяясь о стенки.
Для неё это всегда было самое счастливое время дня. Она знала: он не очень-то разговорится, пока не выпьет немного, и рада была после долгих часов одиночества посидеть с ним молча, довольная тем, что они снова вместе. Ей было хорошо рядом с ним, и она чувствовала почти так же, как чувствует, загорая под солнечными лучами, что от него исходит тепло, когда они оставались наедине. Ей нравилось, как он сидит, беспечно развалившись на стуле, как входит в дверь или медленно передвигается по комнате большими шагами. Ей нравился этот внимательный и вместе с тем отстранённый взгляд его глаз, когда он смотрел на неё; ей нравилось, как он забавно кривит губы, и особенно то, что он ничего не говорит о своей усталости и сидит молча до тех пор, пока виски не снимет хотя бы часть утомления.
— Устал, дорогой?
— Да, — ответил он. — Устал.
И, сказав это, он сделал то, чего никогда не делал прежде. Он поднял стакан и разом осушил его, хотя тот был полон наполовину — да, пожалуй, наполовину. Она в ту минуту не смотрела на него, но догадалась, что он именно это и сделал, услышав, как кубики льда ударились о дно стакана, когда он опустил руку. Он подался вперёд, помедлил с минуту, затем поднялся и неторопливо направился к буфету, чтобы налить себе ещё.
— Я принесу! — воскликнула она, вскакивая на ноги.
— Сядь, — сказал он.
Когда он снова сел на стул, она обратила внимание на то, что он не пожалел виски и напиток в его стакане приобрёл тёмно-янтарный оттенок.
— Тебе принести тапочки, дорогой?
— Не надо.
Она смотрела, как он потягивает тёмно-жёлтый крепкий напиток, и видела маленькие маслянистые круги, плававшие в стакане.
— Это просто возмутительно, — сказала она, — заставлять полицейского в твоём чине целый день быть на ногах.
Он ничего на это не ответил, и она снова склонилась над шитьём; между тем всякий раз, когда он подносил стакан к губам, она слышала, как кубики льда стукаются о стенки стакана.
— Дорогой, — сказала она, — может, я принесу тебе немного сыра? Я ничего не приготовила на ужин, потому что сегодня четверг.
— Не нужно, — ответил он.
— Если ты слишком устал и не хочешь пойти куда-нибудь поужинать, то ещё не поздно что-то приготовить. В морозилке много мяса, и можно поесть, не выходя из дома.
Она посмотрела на него, дожидаясь ответа, улыбнулась, кивком выражая нетерпение, но он не сделал ни малейшего движения.
— Как хочешь, — настаивала она, — а я всё-таки для начала принесу печенье и сыр.
— Я ничего не хочу, — отрезал он.
Она беспокойно заёрзала на стуле, неотрывно глядя на него своими большими глазами.
— Но ты же должен поужинать. Во всяком случае, я что-нибудь приготовлю. Я с удовольствием это сделаю. Можно сделать баранью отбивную. Или свиную. Что бы ты хотел? У нас всё есть в морозилке.
— Выброси всё это из головы, — сказал он.
— Но, дорогой, ты должен поесть. Я всё равно что-нибудь приготовлю, а там как хочешь — можешь и не есть.
Она поднялась и положила шитьё на стол возле лампы.
— Сядь, — сказал он. — Присядь на минутку.
Только с этой минуты ею овладело беспокойство.
— Ну же, — говорил он. — Садись.
Она медленно опустилась на стул, не спуская с него встревоженного взгляда. Он допил второй стакан и теперь, хмурясь, рассматривал его дно.
— Послушай, — сказал он, — мне нужно тебе кое-что сказать.
— Что такое, дорогой? Что-то случилось?
Он сделался совершенно недвижим и так низко опустил голову, что свет от лампы падал на верхнюю часть его лица, а подбородок и рот оставались в тени. Она увидела, как у него задёргалось левое веко.
— Для тебя это, боюсь, будет потрясением, — заговорил он. — Но я много об этом думал и решил, что лучше уж разом всё выложить. Надеюсь, ты не слишком строго будешь меня судить.
И он ей всё рассказал. Это не заняло у него много времени — самое большее четыре-пять минут, и она слушала его очень спокойно, глядя на него с ужасом, который возрастал по мере того, как он с каждым словом всё более отдалялся от неё.
— Ну вот и всё, — произнёс он. — Понимаю, что я не вовремя тебе обо всём этом рассказал, но у меня просто нет другого выхода. Конечно же, я дам тебе деньги и прослежу за тем, чтобы о тебе позаботились. Но не нужно из-за всего этого поднимать шум. Надеюсь, ты не станешь этого делать. Будет не очень-то хорошо, если об этом узнают на службе.
Поначалу она не хотела ничему верить и решила, что всё это — выдумка. Ей пришло в голову, что он, может, вообще ничего не говорил и что она всё это вообразила. Наверно, ей лучше заняться своими делами и вести себя так, будто она ничего не слышала, а потом, когда она придёт в себя, ей, быть может, нетрудно будет убедиться в том, что вообще ничего не произошло.
— Пойду приготовлю ужин, — выдавила она из себя, и на сей раз он её не удерживал.
Она не чувствовала под собой ног, когда шла по комнате. Она вообще ничего не чувствовала — её лишь слегка подташнивало и мутило. Она всё делала механически: спустилась в погреб, нащупала выключатель, открыла морозилку, взяла то, что попалось ей под руку. Она взглянула на то, что оказалось у неё в руках. То, что она держала, было завёрнуто в бумагу, поэтому она сняла бумагу и взглянула ещё раз.
Баранья нога.
Ну что ж, пусть у них на ужин будет баранья нога. Она понесла её наверх, взявшись за один конец обеими руками, и, проходя через гостиную, увидела, что он стоит к ней спиной у окна, и остановилась.
— Ради Бога, — сказал он, услышав её шаги, но при этом не обернулся, — не надо для меня ничего готовить.
В эту самую минуту Мэри Мэлони просто подошла к нему сзади, не задумываясь высоко подняла замороженную баранью ногу и с силой ударила его по затылку.
Результат был такой же, как если бы она ударила его железной дубинкой.
Она отступила на шаг, помедлила, и ей показалось забавным то, что он секунды четыре, быть может пять, стоял и едва заметно покачивался. Потом он рухнул на ковёр.
При падении он задел небольшой столик, тот перевернулся, и грохот заставил её выйти из оцепенения. Холодея, она медленно приходила в себя и в изумлении, из-под полуопущенных ресниц, смотрела на распростёртое тело, по-прежнему крепко сжимая в обеих руках кусок мяса.
Ну что ж, сказала она про себя. Итак, я убила его. Неожиданно мозг её заработал чётко и ясно, и это её ещё больше изумило. Она начала очень быстро соображать. Будучи женой сыщика, она отлично знала, какое её ждёт наказание. С этим всё ясно. Впрочем, ей всё равно. Пусть это произойдёт. Но, с другой стороны, как же ребёнок? Что говорится в законе о тех, кто ждёт ребёнка? Их обоих убивают — мать и ребёнка? Или же ждут, когда наступит десятый месяц? Как они поступают в таких случаях?
Этого Мэри Мэлони не знала. А испытывать судьбу она никак не собиралась.
Она отнесла мясо на кухню, положила его на противень, включила плиту и сунула мясо в духовку. Потом вымыла руки и быстро поднялась в спальню. Сев перед зеркалом, она припудрила лицо и подкрасила губы. Попыталась улыбнуться. Улыбка вышла какая-то странная. Она сделала ещё одну попытку.
— Привет, Сэм, — весело сказала она громким голосом. И голос звучал как-то странно. — Я бы хотела купить картошки, Сэм. Да, и ещё, пожалуй, баночку горошка.
Так лучше. И улыбка, и голос на этот раз получились лучше. Она повторила те же слова ещё несколько раз. Потом спустилась вниз, надела пальто, вышла через заднюю дверь и, пройдя через сад, оказалась на улице.
Ещё не было и шести часов, и в бакалейной лавке горел свет.
— Привет, Сэм, — весело сказала она, обращаясь к мужчине, стоявшему за прилавком.
— А, добрый вечер, миссис Мэлони. Что пожелаете?
— Я бы хотела купить картошки, Сэм. Да, и ещё, пожалуй, баночку горошка.
Продавец повернулся и достал с полки горошек.
— Патрик устал и не хочет никуда идти ужинать, — сказала она. — По четвергам мы обычно ужинаем не дома, а у меня как раз в доме не оказалось овощей.
— Тогда как насчёт мяса, миссис Мэлони?
— Нет, спасибо, мясо у меня есть. Я достала из морозилки отличную баранью ногу.
— Ага!
— Обычно я ничего не готовлю из замороженного мяса, Сэм, но сегодня попробую. Думаете, что-нибудь получится?
— Лично я, — сказал бакалейщик, — не вижу разницы, замороженное оно или нет. Эта картошка вас устроит?
— Да, вполне. Выберите две картофелины.
— Что-нибудь ещё? — Бакалейщик склонил голову набок, добродушно глядя на неё. — Как насчёт десерта? Что вы даёте ему на десерт?
— А что бы вы предложили, Сэм?
Продавец окинул взглядом полки своей лавки.
— Что вы скажете насчёт доброго кусочка творожного пудинга? Я знаю, он это любит.
— Отлично, — сказала она. — Это он действительно любит.
И когда покупки были завёрнуты и оплачены, она приветливо улыбнулась ему и сказала:
— Спасибо, Сэм. Доброй ночи.
— Доброй ночи, миссис Мэлони. И спасибо вам.
А теперь, говорила она про себя, торопливо направляясь к дому, теперь она возвращается к своему мужу, который ждёт ужина; и она должна хорошо его приготовить, чтобы он был вкусным, потому что бедняга устал; а если, когда она войдёт в дом, ей случится обнаружить что-то необычное, неестественное или ужасное, тогда, понятно, увиденное потрясёт её, и она обезумеет от горя и ужаса. Но ведь она не знает, что её ждёт что-то ужасное. Она просто возвращается домой с овощами. Сегодня четверг, и миссис Патрик Мэлони идёт домой с овощами, чтобы приготовить мужу ужин.
Вот так себя и веди, говорила она себе. Делай всё правильно и веди себя естественно. Делай всё так, чтобы это выглядело естественно, и тогда совсем не нужно будет играть.
Поэтому, войдя на кухню через заднюю дверь, она что-то напевала себе под нос и улыбалась.
— Патрик! — позвала она. — Как ты там, дорогой?
Она положила пакет на стол и прошла в гостиную.
И, увидев его лежащим на полу, скорчившимся, с вывернутой рукой, которую он придавил всем телом, она действительно испытала потрясение. Любовь к нему всколыхнулась в ней; она подбежала к нему, упала на колени и разрыдалась. Это нетрудно было сделать. Игры не понадобилось.
Спустя несколько минут она поднялась и подошла к телефону. Она помнила наизусть номер телефона полицейского участка и, когда ей ответили, крикнула в трубку:
— Быстрее! Приезжайте быстрее! Патрик мёртв!
— Кто это говорит?
— Миссис Мэлони. Миссис Патрик Мэлони.
— Вы хотите сказать, что Патрик Мэлони мёртв?
— Мне кажется, да, — говорила она сквозь рыдания. — Он лежит на полу, и мне кажется, он мёртв.
— Сейчас будем, — ответили ей.
Машина приехала очень быстро, и, когда она открыла дверь, вошли двое полицейских. Она знала их обоих — она знала почти всех на этом участке, — и, истерически рыдая, упала в объятия Джека Нунана. Он бережно усадил её на стул и подошёл к другому полицейскому по имени О’Молли, склонившемуся над распростёртым телом.
— Он мёртв? — сквозь слёзы проговорила она.
— Боюсь, что да. Что здесь произошло?
Она сбивчиво рассказала ему о том, как вышла в бакалейную лавку, а когда вернулась, нашла его лежащим на полу. Пока она говорила, плакала и снова говорила, Нунан обнаружил на голове умершего сгусток запёкшейся крови. Он показал рану О’Молли, который немедленно поднялся и торопливо направился к телефону.
Скоро в дом стали приходить другие люди. Первым явился врач, за ним прибыли двое полицейских, одного из которых она знала по имени. Позднее пришёл полицейский фотограф и сделал снимки, а за ним — ещё какой-то человек, специалист по отпечаткам пальцев. Полицейские, собравшиеся возле трупа, вполголоса переговаривались, а сыщики тем временем задавали ей массу вопросов. Но, обращаясь к ней, они были неизменно предупредительны. Она снова всё рассказала, на этот раз с самого начала: когда Патрик пришёл, она сидела за шитьём, а он так устал, что не хотел никуда идти ужинать. Она сказала и о том, как поставила мясо — «оно и сейчас там готовится», — и как сбегала к бакалейщику за овощами, а когда вернулась, он лежал на полу.
— К какому бакалейщику? — спросил один из сыщиков.
Она сказала ему, и он обернулся и что-то прошептал другому сыщику, который тотчас же вышел на улицу.
Через пятнадцать минут он возвратился с исписанным листком, и снова послышался шёпот. Сквозь рыдания она слышала некоторые из произносимых вполголоса фраз:
— Вела себя нормально… Была весела… Хотела приготовить для него хороший ужин… Горошек… Творожный пудинг… Невозможно, чтобы она…
Спустя какое-то время фотограф с врачом удалились, явились два других человека и унесли труп на носилках. Потом ушёл специалист по отпечаткам пальцев. Остались два сыщика и ещё двое полицейских. Они вели себя исключительно деликатно, а Джек Нунан спросил, не лучше ли ей уехать куда-нибудь, к сестре, например, или же она могла бы переночевать у его жены, которая приглядит за ней.
Нет, сказала она. Она чувствует, что не в силах даже сдвинуться с места. Они очень будут возражать, если она просто посидит, покуда не придёт в себя? Ей действительно сейчас не очень-то хорошо.
Тогда не лучше ли ей лечь в постель, спросил Джек Нунан.
Нет, ответила она, она бы предпочла просто посидеть на стуле. Быть может, чуть позднее, когда она почувствует себя лучше, она сможет найти в себе силы, чтобы сдвинуться с места.
И они оставили её в покое и принялись осматривать дом. Время от времени кто-то из сыщиков задавал ей какие-нибудь вопросы. Проходя мимо неё, Джек Нунан всякий раз ласково обращался к ней. Её муж, говорил он, был убит ударом по затылку, нанесённым тяжёлым тупым предметом, почти с уверенностью можно сказать — металлическим. Теперь они ищут оружие. Возможно, убийца унёс его с собой, но он мог и выбросить его, или спрятать где-нибудь в доме.
— Обычное дело, — сказал он. — Найди оружие — и считай, что ты нашёл убийцу.
Потом к ней подошёл один из сыщиков и сел рядом. Может, в доме есть что-то такое, спросил он, что могло быть использовано в качестве оружия? Не могла бы она посмотреть, не пропало ли что, например, большой гаечный ключ или тяжёлая металлическая ваза?
У них нет металлических ваз, сказала она.
— А большой гаечный ключ?
Кажется, у них нет и большого гаечного ключа. Но что-то вроде этого можно найти в гараже.
Поиски продолжались. Она знала, что полицейские ходят и в саду, вокруг дома. Она слышала шаги по гравию, а в щели между шторами иногда мелькал луч фонарика. Становилось уже поздно, часы на камине показывали почти десять часов. Четверо полицейских, осматривавших комнаты, казалось, устали и были несколько раздосадованы.
— Джек, — сказала она, когда сержант Нунан в очередной раз проходил мимо неё, — не могли бы вы дать мне выпить?
— Конечно. Может, вот этого виски?
— Да, пожалуйста. Но только немного. Может, мне станет лучше.
Он протянул ей стакан.
— А почему бы и вам не выпить? — сказала она. — Вы, должно быть, чертовски устали. Прошу вас, выпейте. Вы были так добры ко мне.
— Что ж, — ответил он. — Вообще-то это не положено, но я пропущу капельку для бодрости.
Один за другим в комнату заходили и другие полицейские и после уговоров выпивали по глотку виски. Они стояли вокруг неё со стаканами в руках, чувствуя себя довольно неловко в её присутствии, и пытались произносить какие-то слова в утешение. Сержант Нунан забрёл на кухню, тотчас же вышел оттуда и сказал:
— Послушайте-ка, миссис Мэлони, а плита-то у вас так и горит, и мясо всё ещё в духовке.
— О боже! — воскликнула она. — И правда!
— Может, я её выключу?
— Да, пожалуйста, Джек. Большое вам спасибо.
Когда сержант снова вернулся, она взглянула на него своими большими, тёмными, полными слёз глазами.
— Джек Нунан, — сказала она.
— Да?
— Не могли бы вы сделать мне одолжение? И другие тоже?
— Попробуем, миссис Мэлони.
— Видите ли, — сказала она, — тут собрались друзья дорогого Патрика, и вы помогаете напасть на след человека, который убил его. Вы, верно, ужасно проголодались, потому что время ужина давно прошло, а Патрик, я знаю, не простил бы мне, упокой Господь его душу, если бы я отпустила вас без угощения. Почему бы вам не съесть эту баранью ногу, которую я поставила в духовку? Она уже, наверно, готова.
— Об этом и разговора быть не может, — ответил сержант Нунан.
— Прошу вас, — умоляюще проговорила она. — Пожалуйста, съешьте её. Лично я и притронуться ни к чему не смогу, во всяком случае, ни к чему такому, что было в доме при нём. Но вас-то это не должно тревожить. Вы сделаете мне одолжение, если съедите её. А потом вы можете продолжить свою работу.
Четверо полицейских поколебались было, но они явно уже проголодались, и в конце концов она уговорила их отправиться на кухню и поесть. Женщина осталась на своём месте, прислушиваясь к их разговору, доносившемуся из-за открытых дверей, и слышала, как они немногословно переговаривались между собой, пережёвывая мясо.
— Ещё, Чарли?
— Нет. Оставь ей.
— Она хочет, чтобы мы ничего не оставляли. Она сама так сказала. Говорит, сделаем ей одолжение.
— Тогда ладно. Дай ещё кусочек.
— Ну и дубина же это, должно быть, была, которой этот парень ударил беднягу Патрика, — говорил один из них. — Врач говорит, ему проломили череп, точно кувалдой.
— Потому нетрудно будет её найти.
— Точно, и я так говорю.
— Кто бы это ни сделал, долго таскать с собой эту штуку он не будет.
Кто-то из них рыгнул.
— Лично мне кажется, что она где-то тут, в доме.
— Да, наверно, где-то у нас под носом. Как по-твоему, Джек?
И миссис Мэлони, сидевшая в комнате, захихикала.