«Улыбочки»
ВРЕМЯ ЧИТАТЬ ФРЭНСИСА СКОТТА ФИЦДЖЕРАЛЬДА
Приступы раздражительности случаются у всех.
Бывает, что вы почти готовы высказать прямо в лицо живущей по соседству безобидной старушке всё, что вы о ней думаете – а именно, что с такой наружностью впору работать ночной сиделкой в приюте для слепых! Бывает, что вам безумно хочется спросить опоздавшего на десять минут приятеля, а не перегрелся ли он, пытаясь догнать неспешного почтальона? А иногда так и хочется сказать официанту, что если бы за каждый градус, на который успел остыть ваш суп по дороге с кухни, можно было вычитать из счета по центу, то ресторан был бы вам должен уже центов этак пятьдесят! А бывает – и это всегда служит верным признаком настоящего раздражения – что простая улыбка действует на вас, словно яркая сорочка нефтяного магната на горячего бычка.
Но приступ проходит. На вашей собаке, на вашем воротничке или на телефонной трубке остаются и шрамы, и следы, но душа ваша постепенно возвращается на своё обычное место – чуть ниже сердца, чуть повыше желудка – и наступает мир.
Когда-то в ранней юности Сильвестра Стоктона бесёнок, который включает душ раздражения, по всей видимости, так перестарался, поддавая жару, что с тех пор Сильвестр так не осмелился выскочить из-под этого душа и выключить горячий поток; в результате с тридцатилетним Сильвестром в плане чувствительности и уязвимости по отношению к любым явлениям повседневной жизни не смог бы сравниться ни один «первый старик» в любительских постановках викторианских комедий.
Обвиняющий взгляд из-за очков, почти негнущаяся шея – этих деталей достаточно для описания его внешности, поскольку этот рассказ – не о нём. Он – всего лишь сюжетная деталь, множитель, соединяющий в одно целое три разные истории. Его реплики прозвучат в начале и в самом конце.
На исходе дня солнце весело блуждало вдоль Пятой авеню; выйдя из внушающей страх публичной библиотеки, где он читал какую-то мрачную книгу, Сильвестр сказал своему невыносимому шоферу (я стараюсь правдиво изобразить то, что видел он своими глазами сквозь собственные очки), что ему сегодня больше не понадобятся его бестолковые и непрофессиональные услуги. Помахивая тросточкой (которую он находил чересчур короткой) в левой руке (которую ему давно надлежало бы отсечь и бросить от себя, потому что она постоянно его соблазняла), он медленно пошёл вдоль улицы.
Гуляя по вечерам, Сильвестр часто оглядывался и смотрел по сторонам – а вдруг кто-нибудь за ним следит? Это превратилось в постоянную привычку. И поэтому он не мог притвориться, что не заметил Бетти Тирл, сидевшую в своем автомобиле перед магазином «Тиффани».
Когда-то давно – когда ему только-только исполнилось двадцать – он был влюблён в Бетти Тирл. Но он нагонял на неё тоску. С ненавистью к человечеству он подвергал анализу каждое их свидание в ресторане, каждую автопрогулку и мюзикл, на котором они побывали вместе, а те несколько раз, когда она пыталась быть по отношению к нему особенно милой – ведь с точки зрения мамы он был довольно желанной партией – он начинал подозревать какие-то тайные мотивы и впадал в ещё более глубокую, чем обычно, меланхолию. Затем в один прекрасный день она сказала ему, что сойдет с ума, если он ещё хоть раз припаркует свой пессимизм напротив её залитого солнцем крылечка.
И с тех самых пор она, как ему казалось, не переставала улыбаться – без всякой причины, оскорбительно и очаровательно улыбаться!
– Привет, Сильви! – окликнула его она.
– А… Привет, Бетти.
Когда она, наконец, перестанет звать его «Сильви»? Это же звучало, словно… словно кличка какой-то чертовой мартышки!
– Как жизнь? – весело спросила она. – Думаю, так себе, да?
– О, да, – холодно ответил он. – Справляюсь потихоньку.
– Вливаешься в веселую толпу?
– Именно так, бог им судья! – Он огляделся вокруг. – Бетти, чему они все так радуются? Чему они улыбаются? Что тут может вызывать у них улыбку, а?
Бетти бросила на него лучезарный изумленный взгляд.
– Сильви, женщины могут улыбаться просто потому, что у них красивые зубы!
– А ты улыбаешься, – тоном циника подхватил Сильвестр, – потому что удачно вышла замуж и родила двоих детей? Воображаешь, что счастлива, и считаешь, что все вокруг тоже счастливы?
Бетти кивнула.
– Может, ты и прав, Сильви… – шофер оглянулся, и она кивнула. – Всего хорошего!
Сильви почувствовал укол зависти, внезапно превратившейся в раздражение, когда она обернулась и улыбнулась ему на прощание. Затем её автомобиль затерялся среди уличного движения, а Сильвестр с глубоким вздохом вновь привел в движение свою тросточку и продолжил прогулку.
Дойдя до следующего перекрестка, он зашёл в табачную лавку и там столкнулся с Уолдроном Кросби. В те дни, когда для светских дебютанток Сильвестр представлялся желанной добычей, и для коммерческих агентов он был ценным трофеем. Кросби, в ту пору бывший начинающим агентом по продаже акций, дал ему множество мудрых советов, позволивших избежать ненужных рисков и сэкономить не один доллар. Сильвестр относился к Кросби с симпатий – насколько он вообще мог к кому-то относиться с симпатией. Кросби нравился большинству людей.
– Привет, старый добрый комок нервов! – добродушно воскликнул Кросби. – Заходи – у них есть толстые, разгоняющие тоску, «Короны»!
Сильвестр с тревогой осмотрел сигарные коробки на прилавке. Он знал, что то, что он сейчас купит, ему точно не понравится.
– Всё ещё в Ларчмонте, а, Уолдрон? – спросил он.
– Так точно!
– Как супруга?
– Лучше не бывает!
– Н-да, – с подозрением произнёс Сильвестр, – и почему вы, брокеры, всегда выглядите так, словно смеетесь про себя над чем-то таким своим? Веселая, должно быть, у вас профессия!
Кросби задумался.
– Ну, – ответил он, – все постоянно меняется – как луна, как цена на газировку… Но, конечно, есть и свои плюсы!
– Уолдрон, – с серьезным видом сказал Сильвестр, – мы ведь с тобой друзья? Пожалуйста, сделай мне одолжение – не улыбайся, когда я сейчас буду выходить. А то мне кажется, что ты надо мной смеешься.
По лицу Кросби расплылась широкая улыбка.
– Ну и сердитый же ты сукин сын!
Но Сильвестр, гневно хмыкнув в ответ, развернулся и исчез.
Он пошёл дальше. Солнце завершило свой променад и принялось сзывать домой последние случайные лучики, задержавшиеся на западных улицах. Черные пчелы витрин универмагов нагнали мрак на авеню; транспорта на улице прибавилось, машины сплетались в пробки; двухэтажные автобусы были забиты битком, платформами возвышаясь среди густой толпы; но Сильвестр, который считал ежедневное зрелище смены ритма города чем-то низменным и монотонным, просто шёл дальше, изредка бросая вокруг быстрые насупленные взгляды из-за очков.
Он дошёл до отеля; лифт доставил его в четырехкомнатный номер на двенадцатом этаже.
«Пойти поужинать вниз? – подумал он. – Оркестр наверняка станет играть «Улыбайся, улыбайся, улыбайся» или «Ты улыбаешься, когда ты смотришь на меня»… Если пойти в клуб, то там точно встречу всех своих веселых знакомых; а если пойти куда-нибудь, где нет музыки, то там наверняка не найдется приличной еды».
Он решил поужинать в номере.
Через час, с пренебрежением съев бульон, сквоб и салат, он дал забиравшему из номера посуду официанту пятьдесят центов, задержав руку в предупредительном жесте.
– Вы меня крайне обяжете, если не станете улыбаться, говоря «спасибо»!
Но было поздно. Официант уже широко улыбался.
– Что ж, не будете ли вы так любезны и не поведаете ли мне, – сварливым тоном спросил Сильвестр, – что именно заставляет вас улыбаться?
Официант задумался. Он не читал журналов и поэтому не знал, как именно должен вести себя типичный официант, но предположил, что от него ждут именно чего-то такого, характерного.
– Ну, мистер… Я просто не в силах управлять своим лицом, когда вижу полдоллара! – ответил он, глядя в потолок и изо всех сил стараясь сохранять на своем узком и бледном лице наивное выражение.
Сильвестр махнул рукой, показывая, что официант свободен.
«Официанты счастливы, потому что никогда не видели другой жизни, – подумал он. – У них воображения не хватает, чтобы хотеть чего-то большего!».
В девять вечера, устав с тоски, он улегся в свою ничем не примечательную кровать.


II

Сильвестр покинул табачную лавку, а Уолдрон Кросби вышел вслед за ним; свернув с Пятой авеню, он пошёл вдоль поперечной улицы и вошёл в брокерскую контору. Пухлый человечек с беспокойно двигавшимися руками встал и поприветствовал его.
– Привет, Уолдрон!
– Привет, Поттер. Я заскочил, чтобы узнать, насколько все плохо?
Пухлый человечек нахмурился.
– Только что пришли новости, – сказал он.
– Ну и как? Опять падение?
– Семьдесят восемь при закрытии. Сожалею, старина.
– Ну и ну!
– Что, много потерял?
– Все!
Пухлый человечек покачал головой, словно говоря, что и для него жизнь – тяжкое бремя, и отвернулся.
Кросби какое-то время просидел неподвижно. Затем встал, прошел в кабинет Поттера и поднял трубку телефона.
– Вызовите Ларчмонт, номер 838.
Через секунду его соединили.
– Это дом миссис Кросби?
Ему ответил мужской голос.
– Да. Это вы, Кросби? Говорит доктор Шипмен.
– Доктор Шипмен? – в голосе Кросби внезапно послышалось беспокойство.
– Да… Я весь день пытался с вами связаться! Ситуация изменилась, и ребенок, скорее всего, появится сегодня ночью.
– Сегодня ночью?
– Да. Всё в порядке. Но вам лучше было бы приехать прямо сейчас, не откладывая.
– Уже еду. До свидания!
Он повесил трубку и пошёл к двери, но остановился – внезапно ему в голову пришла какая-то мысль. Он вернулся и попросил на этот раз соединить его с номером в Манхеттене.
– Донни, привет! Это Кросби.
– О, привет, старина! Ты едва не опоздал. Я как раз собрался уходить, мне надо…
– Послушай, Донни, мне нужна работа – чем скорее, тем лучше.
– Для кого?
– Для меня.
– Да что слу…
– Не важно. Потом расскажу. Есть у тебя что-нибудь?
– Уолдрон, у нас сейчас ни черта нету, разве что клерком… Быть может, на следующей…
– А сколько платят клеркам?
– Сорок… Ну, сорок пять в неделю.
– Ловлю на слове. Выхожу завтра.
– Ладно. Но, послушай, старина…
– Прости, Донни, мне надо бежать.
Помахав рукой и улыбнувшись Поттеру, Кросби торопливо вышел из брокерской конторы. На улице он вынул из кармана горсть мелочи, скептически на неё посмотрел и остановил такси.
– На Центральный вокзал, как можно быстрее! – сказал он шоферу.


III

В шесть вечера Бетти Тирл поставила на письме подпись, положила листок в конверт и написала сверху имя мужа. Зашла к нему в комнату; подумав, положила на кровать черную подушку, а на неё – белый конверт; он не сможет не заметить его сразу же, как только войдет в комнату. Затем, окинув комнату быстрым взглядом, она вышла в холл и поднялась наверх, в детскую.
– Клара! – нежно позвала она.
– Ах, мамочка! – Клара тут же оторвалась от своего кукольного домика и засеменила к матери.
– Клара, а где Билли?
Билли тут же появился из-под кровати.
– Ты что-то мне принесла? – вежливо осведомился он.
Она рассмеялась, но её смех внезапно оборвался; она прижала к себе обоих детей и страстно их расцеловала. В этот миг она заметила, что у неё по лицу катятся слёзы, а раскрасневшиеся детские личики, прижавшиеся к её внезапно горячим щекам, показались ей прохладными.
– Заботься о Кларе… Всегда… Билли, милый мой…
Билли ничего не понимал и немного испугался.
– Ты плачешь! – мрачно, словно обвиняя её, сказал он.
– Да… Я знаю…
Клара несколько раз робко всхлипнула, замялась, а затем вцепилась в мать, заливаясь слезами.
– Мамочка, я плохо себя чувствую… Мне плохо!
Бетти тихо её успокоила.
– Ну-ка, ну-ка, давай-ка перестанем плакать, Клара… И ты, и я!
Но когда она встала, собираясь уйти из комнаты, брошенный на Билли взгляд продемонстрировал молчаливую мольбу – пусть она и знала, что нечего было и надеяться, что этот взгляд запечатлеется в детском сознании.
Через полчаса, неся чемодан к стоявшему у дверей дома такси, она подняла руку к лицу, безмолвно признав тот факт, что вуаль уже не сможет скрыть её от всего остального мира.
«Но я сделала свой выбор», – отрешенно подумала она.
Когда машина свернула за угол, она вновь заплакала, с трудом удержавшись от искушения сию же минуту сдаться и вернуться обратно.
– Боже мой! – прошептала она. – Что я делаю? Что же я делаю? Что же это я натворила?


IV

Покинув номер Сильвестра, Джерри – бледный узколицый официант – пошёл к метрдотелю и отпросился с работы пораньше.
Он сел в вагон метро южной линии, сошёл на Уильям-стрит, прошёл пешком несколько кварталов и вошел в биллиардную.
Через час он вышел; в его вялых губах торчала сигарета. Он постоял на тротуаре, словно колеблясь, принимая какое-то решение; затем отправился на восток.
Дойдя до известного ему перекрестка, он вдруг прибавил шагу, а затем также внезапно пошёл помедленнее. Казалось, он хочет пройти мимо, но какая-то неведомая магнетическая сила словно бы его притягивает – и он, сделав внезапный разворот кругом, вошёл в двери дешевого ресторанчика. Это было то ли кабаре, то ли что-то китайское, где каждый вечер собиралась самая разношерстная публика.
Джерри прошёл к столику в самом темном и незаметном углу. Усевшись и продемонстрировав презрение к окружавшей его обстановке – что говорило, скорее, о близком с ней знакомстве, нежели о его превосходстве – он заказал стакан кларета.
Вечер начался. Толстуха за пианино выжимала последние капли веселья из избитого фокстрота, а тощий и унылый мужчина со скрипкой извлекал скудные и унылые звуки аккомпанемента. Внимание посетителей было направлено на танцовщицу в грязных чулках, густо нарумяненную, с обесцвеченными перекисью волосами; она вот-вот должна была выйти на небольшой помост, а пока что обменивалась любезностями с энергичным толстяком, сидевшим за ближайшим столиком и пытавшимся завладеть её рукой.
Из своего угла Джерри наблюдал за этими двоими у помоста; он смотрел и смотрел, и вдруг ему показалось, что потолок исчез, стены превратились в высокие здания, а помост – в верхнюю площадку автобуса, следовавшего прохладным весенним вечером три года назад по Пятой авеню. Энергичный толстяк исчез, короткая юбка танцовщицы стала длинной, щеки лишились румян – и он вновь едет с ней рядом, и как прежде, кружится голова, и высокие здания по-доброму подмигивают им огоньками с верхних этажей, а шум голосов уличной толпы баюкает их, словно колыбельная.
– Джерри, – сказала девушка с верхней площадки автобуса, – я ведь сказала, что как только ты будешь получать семьдесят пять в неделю, я рискну и дам тебе шанс. Но, Джерри, не могу же я ждать вечно!
Прежде, чем ответить, Джерри проводил взглядом несколько промелькнувших мимо табличек с названиями поперечных улиц.
– Я не понимаю, в чем дело, – сокрушённо сказал он, – мне никак не прибавляют жалованье! Мне бы только найти другую работу…
– Поторопись, Джерри, – сказала девушка. – Меня начинает тошнить от такой жизни. Если я не выйду замуж, тогда, пожалуй, пойду работать в кабаре, есть пара предложений… А может, получится и на сцену попасть…
– Держись от всего этого подальше! – торопливо произнёс Джерри. – В этом не будет нужды, если ты подождешь ещё месяц или два.
– Я не могу ждать вечно, Джерри, – повторила девушка. – Я устала от бедности и одиночества.
– Долго ждать не придется, – сказал Джерри, сжав кулак свободной руки. – Где-нибудь у меня обязательно получится, ты только подожди!
Но автобус стал растворяться в воздухе, вновь стал обретать очертания потолок, а шум апрельской улицы сменился пронзительным воем скрипки – ведь всё это было три года тому назад, а теперь он сидел здесь.
Девушка бросила взгляд на помост, обменялась жесткой равнодушной улыбкой с унылым скрипачом, и Джерри забился подальше в свой угол, пристально глядя на неё горящими глазами.
– Теперь твои руки принадлежат всем, кто только их пожелает, – негромко и с горечью воскликнул он. – Мне не хватило силы, чтобы удержать тебя от этого… Э-э-эх, Богом клянусь, ну какой я после этого мужчина?
А девушка у двери продолжала играть с цепкими пальцами толстяка, ожидая, когда нужно будет выходить отрабатывать свой номер.


V

Сильвестр Стоктон беспокойно ворочался на постели. Комната, пусть и просторная, казалось, сдавливала ему грудь, и залетавший вместе с лунным светом в окно легкий ветерок, казалось, приносил с собой снаружи лишь груз забот этого мира, с которым ему завтра вновь предстоит оказаться лицом к лицу.
«Ничего они не понимают, – подумал он. – Им не видно горя, на котором покоится вся эта проклятая жизнь – только я его и вижу. Все они банальные легкомысленные оптимисты! И улыбаются они потому, что думают, будто всегда будут счастливы».
«Эх, ладно, – уже засыпая, подумал он. – Завтра поеду в Рай, и опять буду терпеть и улыбки, и жару… Вот она какая, эта жизнь – лишь улыбочки да жара, улыбочки да жара».
~
Переведите любую сумму на Яндекс.Кошелек или PayPal для поддержания сервисов и силы духа «Шуфлядки». Все добровольно и не принудительно, ваша мама будет вами гордиться в любом случае.
Поделитесь, пожалуйста, своим впечатлением от рассказа
Ваш ответ поможет выбрать новые рассказы наилучшим образом
Оцените, насколько вам понравилось
Как вы можете охарактеризовать прочитанное
Спасибо, ваше мнение очень важно для нас.
Made on
Tilda