«Чувства и мода на пудру»
ВРЕМЯ ЧИТАТЬ CКОТТА ФИЦДЖЕРАЛЬДА
Эта история не обладает никакой ценностью с точки зрения морали. Она о человеке, который на протяжении двух лет воевал, затем на два дня вернулся в Англию, а после этого опять отбыл в неизвестном направлении. К сожалению, это одна из тех историй, которые просто обязаны начинаться с начала, но до начала необходимо кое-что рассказать.

Два брата, сыновья лорда Блэнчфорда, приплыли в Европу в числе первой сотни тысяч добровольцев. Старший, лейтенант Ричард Харрингтон, был убит во время одного из первых, бесславных, маршей; младший — лейтенант Клэй Харрингтон Сайнфорс и есть главный герой этого рассказа. К началу рассказа он уже — капитан Семнадцатого Сассекского полка, и то безнравственное, о чём, собственно, и пойдет речь, произошло именно с ним. Читатель должен обязательно запомнить, что к тому моменту, когда отец встретил его на Паддингтонском вокзале и повез на машине в город, герой отсутствовал в Англии вот уже два года. А кроме того, на дворе стояла ранняя весна тысяча девятьсот семнадцатого года. Причинами произошедшего стали самые разные обстоятельства — ранения, радость от повышения по службе, встреча с семьей в Париже и даже то, что в двадцать два года всегда хочется казаться всем вокруг сгустком неутомимой жизненной энергии. Кроме того, большинство его друзей и ровесников были убиты на фронтах войны, и он испытывал ужас, чувствуя, какие бреши остались после их ухода в его Англии… Ну что ж, теперь можно начинать.

За обедом он почувствовал себя слишком мрачным и молчаливым, что в данной ситуации не подобало. Его сестре пришлось развлекать веселой болтовнёй всех сидящих за столом: лорда и леди Блэнчфорд, его самого и двух чистеньких тетушек. Новая манера поведения сестры с непривычки показалась ему сомнительной. Чересчур громко и театрально — и в таком количестве пудры красота сестры совершенно точно не нуждалась. Ей нельзя было дать больше восемнадцати, и косметика на ней выглядела как нечто совершенно инородное. Он не был противником косметики вообще: он понимал, что, увидев, например, мать без пудры на лице, он был бы шокирован ничем не прикрытым видом её морщин, — однако молодость Клары не нуждалась в столь красочном подчеркивании. Кроме того, столь вызывающе-неестественный грим он видел впервые и, поскольку в семье было принято общаться откровенно, он сразу же и во всеуслышанье высказался по этому поводу.

— Тебя почти не видно за этой пудрой, — сказал он как бы между делом, стараясь не обидеть сестру; она вскочила и подбежала к зеркалу.

— Да нет, все в порядке, — сказала она, успокоившись и вернувшись к столу.

— Я всегда думал, — чуть рассердившись, продолжил он, — что мужчина не должен замечать, пудрилась ли дама вообще!

Сестра и мама обменялись взглядами и заговорили одновременно.

— Но знаешь ли, Клэй, в наши дни… — начала Клара.

— Действительно, Клэй, — вмешалась мать, — ты наверняка не знаешь, как изменились стандарты, поэтому лучше не критикуй. Сейчас все одержимы страстью пудриться чуть больше, чем раньше.

Клэйтон рассердился еще сильнее.

— И что, теперь все дамы на танцах у миссис Северанс раскрашены точно также?

Глаза Клары грозно блеснули.

— Да!

— Ну, тогда, наверное, мне там делать нечего.

Клара уже была готова взорваться, но, поймав взгляд матери, сдержалась и притихла.

— Клэй, я хочу, чтобы ты туда пошел, — торопливо заговорила леди Бланчфорд. — Все будут рады увидеть тебя — пусть даже и не вспомнят, как тебя зовут. И давайте сегодня больше не будем говорить о войне и о косметике!

В конце концов, он решил пойти. В десять за сестрой заехал какой-то моряк, а полчаса спустя за ними последовал и Клэй. Ещё через полчаса он понял, что на сегодня с него достаточно. Ему казалось, что все шло не так, как должно бы идти. Ему вспомнились балы мисс Северанс — какими степенными, организованными по всем правилам событиями они были! Вместе приглашались только те, кого нельзя было пригласить не вместе. Теперь же всё общество уже не представляло собой единое целое — это была какая-то странная смесь. Его сестра никоим образом не преувеличивала: практически на каждой девушке, как на торте, толстыми слоями лежала пудра.Все те девушки, которые, как он помнил, получали удовольствие от бесед с юными викариями, в которых с жаром обсуждались вопросы применения ладана в церковной практике и законности принуждения к добродетели, и те девицы, которые раньше выглядели ужасающе мужеподобными и говорили о танцах так, словно это — развлечение для слабоумных, — все были здесь, и выглядели они так, будто только что, едва не утонув, вынырнули из под воды! Как автомат, он танцевал с девушками, о которых мечтал всю свою юность, и в конце концов обнаружил, что это не доставляет ему никакого удовольствия. Он привык думать об Англии как о стране печали и аскетизма, — но за вечер он не заметил ничего такого, и ему показалось, что ближе к концу градус атмосферы скорее упал до нарочитого веселья, нежели поднялся до сурового спокойствия. Даже в обильно украшенном позолоченной лепниной доме мисс Северанс царил дух танцплощадки, а не бала: гости приезжали и уезжали безо всякой пышности, и, что было совсем уж странным, ощущалась скорее нехватка гостей «в возрасте», а не молодежи. Главной причиной его дискомфорта было нечто неуловимое — некое полувосторженное, полубеспокойное выражение на всех без исключения лицах.

В тот момент, когда он уже собрался уходить, в залу вошла Элеонора Марбрук. Он пристально на неё посмотрел и нашел, что она ни на йоту не изменилась. Ему показалось, что напудрена она была не так сильно, как все остальные, а когда он с ней заговорил, то почувствовал некое убежище в её холодной красоте. Но ему всё же показалось, что разница между ней и остальными была только в степени, а не в сути. Конечно же, он раздумал уходить, и около часа ночи они уже сидели рядом и смотрели друг на друга. Почти все гости разъехались, остались лишь офицеры и несколько девушек; сами хозяева совершенно не к месту громко беседовали с зажатой в угол молодой парой, выглядевшей так, словно им прямо сейчас нужно было срочно оказаться за несколько миль от этого места.

— Элеонора, — спросил он, — почему всё здесь выглядит как-то нарочито развязно, нарочито неряшливо?

— Это ужасно бросается в глаза, да? — согласилась она с ним, обведя залу взглядом.

— И, кажется, никого не волнует! — продолжил он.

— Да, никого, — ответила она. — Но, дорогой мой, сидеть здесь и критиковать хозяев неприлично. А что насчет меня? Как я выгляжу?

Он критически её осмотрел.

— В целом, ты не слишком изменилась.

— Да, приятно слышать, — её брови укоризненно поднялись. — Ты говоришь так, словно я старая, всеми забытая тетушка, которая еще не оправилась после очередного семейного скандала.

Последовала пауза; затем он прямо спросил:

— Ты вспоминаешь Дика?

Её лицо вдруг стало серьезным.

— Бедный Дик… Мы кажется, были с ним помолвлены?

— Кажется? — изумленно переспросил он. — Ведь об этом знали все, и наши семьи тоже! Я помню, как лежал в постели и завидовал своему счастливому брату!

Она рассмеялась.

— Конечно, мы и сами думали, что помолвлены. Если бы не началась война, мы бы уже поженились; но, будь он жив, я сомневаюсь, что в такой обстановке мы были бы даже помолвлены.

— Ты не любила его?

— Видишь ли, это здесь ни при чем. Возможно, что он бы на мне не женился, или я не вышла бы за него замуж.

Он приподнялся, и лишь её упреждающее «Тс-с-с!» заставило его сдержать крик изумления. К тому моменту, когда он смог взять себя в руки и вновь овладеть членораздельной речью, она уже танцевала с каким-то офицером. «Что она имела в виду? В момент высшего эмоционального возбуждения она… — но хватит уже на сегодня думать об Элеоноре». Должно быть, он чего-то не понял — надо будет поговорить с ней ещё. Конечно, так и есть — ведь если бы это было правдой, она бы не стала об этом говорить столь будничным тоном. Он взглянул на нее, чтобы узнать, на каком расстоянии от офицера она держится в танце. Ее светлые волосы практически лежали на плече партнёра, а улыбающееся лицо находилось в каких-то дюймах от его лица. Все, что касалось Клэя, лишь увеличивало раздражение от всего остального. Когда он вновь оказался с ней в паре, она взяла его за руку — и прежде, чем он сообразил, зачем, они уже попрощались с Северансами и мчались куда-то в лимузине Элеоноры.

— Эта машина сделана в 1913 году — кто бы мог подумать до войны, что люди будут ездить в машинах четырехлетней давности!

— О, что за лишения! — иронично заметил он. — Элеонора, я хотел с тобой поговорить…

— И я с тобой. Поэтому я тебя и увела. Где ты живешь?

— Дома.

— Ну, тогда поехали на твою старую квартиру, на Грув-стрит. Ведь она всё еще твоя?

Он не успел ничего ответить, а она уже приказала шоферу и, улыбнувшись, снова откинулась на сиденье машины.

— Элеонора, не можем же мы… Там невозможно разговаривать…

— Квартира не убрана? — перебила она его.

— Там убирают раз в месяц, по-моему…

— Ну, тогда всё в порядке. Так даже лучше — не будет никакой разбросанной по диванам одежды, как это обычно бывает, когда мужчины живут одни. Дорогой мой, на вечеринке у лейтенанта Хотсана мы с Гертрудой Эвартс видели кучу грязного белья прямо посреди комнаты — мы туда приехали первыми, и…

— Элеонора, — серьёзно сказал Клэй, — на меня это вовсе не похоже.

— Я знаю, что не похоже, вот поэтому мы и едем в твою квартиру, чтобы там поговорить. Господи, неужели ты думаешь, что сегодня хоть кто-нибудь придает хоть какое-нибудь значение месту, где происходит беседа — если, конечно, это не телеграфный столб и не причал у моря?

Машина остановилась, и прежде чем он смог подыскать подходящее возражение, Элеонора вышла на тротуар и взбежала по лестнице, где и объявила во всеуслышанье, что будет стоять у двери до тех пор, пока он не соизволит выйти из машины и впустить её в дом. Ему пришлось подчиниться. Он пропустил её вперед и, поднимаясь по лестнице, услышал в темноте её негромкий смех. Толкнув дверь, он зажёг свет, и в первый миг они оба замерли. На столе стояло фото Дика. Он был снят в обычном костюме и выглядел таким же вселенски мудрым и утончённым, каким они видели его в последний раз. Первой зашевелилась Элеонора. Она прошла по комнате, подняв пыль подолом своего шелкового платья, и опустив руки на стол, тихо сказала:

— Он был таким милым, а теперь его нет…

Она повернулась к Клэю.

— Он никогда ни о чем серьезно не задумывался. И не беспокоился о том, что же будет там, потом… Я сомневаюсь, что он когда-либо слышал слово «вечность». Он был так красив — рыжие волосы, голубые глаза… — она замолчала и опустилась на пуфик, стоявший перед печкой.

— Разожги огонь, обними меня и давай поговорим.

Он послушно пошёл искать дрова, а она сидела и говорила.

— Я не хочу ничего делать и даже не буду предлагать свою помощь — я слишком устала. Уверена, что нам будет вполне уютно, если я просто буду сидеть и разговаривать, правда?

Стоя на коленях и держа в руках банку с керосином, он посмотрел на Элеонору и сказал вдруг охрипшим голосом:

— Расскажи мне немного об Англии — и немного о Шотландии. Расскажи мне, что тут происходило, какие-нибудь милые провинциальные дела, и что-нибудь о женщинах — и о себе тоже… — он вдруг замолчал.

Элеонора улыбнулась и присела на колени рядом с ним, зажгла спичку и поднесла её к краю газеты, торчавшей из под поленьев. Она повернула голову так, чтобы можно было прочесть написанное, пока еще не вся бумага почернела и превратилась в золу, и прочла вслух: «14 августа 1915. Налёт Цеппелинов» — и всё, буквы исчезли под язычками пламени.

— Моя младшая сестра — помнишь её — Кэтрин? Ну, Китти, с русыми волосами, она ещё чуть шепелявила… Её убило бомбой во время налёта, её и гувернантку, прошлым летом.

— Маленькая Китти, — печально произнёс он, — много детей погибло, я знаю, очень много; не знал, что и она тоже, — казалось, он был где-то далеко, в какой-то печальной стране. Она торопливо сменила тему.

— Много — но сегодня мы не собирались говорить о смерти. Мы хотели притвориться счастливыми. Разве ты не видишь? — она хлопнула его по колену, — мы счастливы! Да! Почему ты только что был таким грустным? Ты расчувствовался, не так ли?

Его взгляд был всё ещё прикован к пламени, но, услышав это, он посмотрел на неё.

— Да, но лишь сегодня — впервые в жизни. А ты нет, Элеонора?

— Нет, я же романтик. Тут большая разница: чувствительный, сентиментальный человек уверен, что все когда-нибудь пройдет, а романтик надеется, что нет!

Он опять погрузился в себя и она поняла, что он едва ли её слушал.

— Пожалуйста, — придвинувшись, взмолилась она, — будь пай-мальчиком и обними меня!

Он робко протянул к ней руку — и она тихо рассмеялась, когда он нерешительно отвел руку назад и, склонившись, стал говорить в огонь:

— Скажешь ты мне наконец, во имя чего и зачем мы находимся здесь? Понимаешь ли ты, что это была настоящая холостяцкая квартира до тех пор, пока все холостяки не обвенчались со смертью там, за проливом? Одно это может тебя скомпрометировать!

Она взялась за портупею и притянула его к себе так, что серые глаза Клэя смотрели прямо ей в глаза.

— Клэй, Клэй, не пользуйся этими милыми обветшалыми словами! Скомпрометировать! Что это за слово в сравнении со словами Жизнь, Смерть, Родина или Любовь? Заметь — они все с большой буквы! Вот какие слова сейчас у всех на устах. Скомпрометировать! Клэй, я думаю, что сейчас этим словом пользуется одна лишь прислуга.

Она рассмеялась.

— Клэй, ты и наш дворецкий — единственные люди в Англии, которые всё ещё пользуются глаголом «компрометировать». Свою горничную неделю назад я уже отучила! Как странно… Клэй, посмотри на меня.

Он посмотрел и наконец-то увидел то, что должен был давно заметить: её порывистую красоту. Она улыбалась, чуть приоткрыв губы, прическа была в легком беспорядке.

— Чертовка! — пробормотал он. — Ты начиталась Толстого и поверила ему!

— Я?! — её взор был прикован к огню. — Да. Может быть.

Она вновь посмотрела на него; она вернулась к реальности.

— Знаешь, Клэй, нужно перестать смотреть на огонь. Он заставляет нас думать о прошлом, а сегодня мы должны забыть и прошлое, и будущее, и само время — мы должны помнить лишь о настоящем, лишь о том, что ты и я сейчас здесь, и что больше всего на свете я устала от портупеи, которая впивается мне в щёку.

Но он всё ещё мысленно находился за десять лет до этого момента; перед его глазами стоял Дик, и он принялся высказывать свои мысли вслух.

— Ты часто рассказывала Дику о Толстом, и я всегда думал, что такой красивой девушке не идёт быть столь интеллектуальной.

— Но я на самом деле такой и не была, — призналась она, — я говорила это, чтобы произвести впечатление на Дика.

— Кроме того, я был потрясён, когда прочел книгу Толстого — кажется, про какую-то сонату…

— «Крейцерова соната»? — подсказала она.

— Да. Я решил, что юным девушкам Толстого читать не подобает, а уж тем более рассказывать о нем Дику. Он часто подкалывал меня этим. Мне было 19.

— Да, мы считали, что ты — настоящий маленький ханжа. Мы считали себя гораздо более прогрессивными, чем ты!

— Но ведь тебе всего 20, не правда ли? — неожиданно спросил Клэй; она кивнула в знак согласия.

— И ты больше не веришь Толстому? — с каким-то надрывом спросил он.

Она покачала головой и с грустью посмотрела на него.

— Позволь, я совсем ненадолго облокочусь о твое плечо?

Он приобнял её, ни на секунду не отводя от нее взгляда, и неожиданно почувствовал себя в её власти. Клэй не был святым, но с женщинами всегда вёл себя по-рыцарски. Возможно, именно поэтому он почувствовал себя сейчас таким беззащитным. Его обуревали самые простые чувства. Он знал, что поступает не так, как должно — и одновременно страстно желал эту женщину, это существо, сотканное из шелка и самой жизни, столь близко подкравшееся к нему. Он сознавал, почему не должен был желать её, но неожиданно увидел, что любовь также сильна, как и жизнь, и смерть, и она знала, что он это понял, и была этому рада. Молча, без единого движения они сидели и смотрели на огонь.

Переведите любую сумму на Яндекс.Кошелек или PayPal для поддержания сервисов и силы духа «Шуфлядки». Все добровольно и не принудительно, ваша мама будет вами гордиться в любом случае.
~
Made on
Tilda