«Любовь некрасивого полисмена»
ВРЕМЯ ЧИТАТЬ ПЕЛАМА ВУДХАУСА
Если перейти Темзу по мосту Челси, путник окажется в приятном районе Баттерси. Обойдя стороною парк, где прогуливаются няни с детьми, а в декоративном пруду плавают утки, он выйдет на широкую дорогу. Одна ее сторона отдана Природе, другая — Разуму. Справа тянутся в не слишком обширную даль зеленые деревья, слева — бесконечные ряды жилых домов. Это и есть Баттерси-парк-роуд, страна многоквартирных пещер.

Участок полицейского констебля Плиммера охватывал первые четверть мили пещерной местности. В его обязанности входило пройтись размеренным шагом, как подобает солидному лондонскому полисмену, вдоль фасадов, свернуть направо, чуть дальше повернуть налево и переулком вернуться к началу пути. Таким образом он поддерживал мир и законопорядок в пределах четырех кварталов.

Поддерживать, собственно, было особенно и нечего. Возможно, в Баттерси есть свои головорезы, но они не живут на Баттерси-парк-роуд. Специальность Баттерси-парк — интеллект, а не преступление. В здешних домах обитают писатели, музыканты, газетчики, художники и актеры. С ними справился бы и ребенок. Эти люди колотят исключительно по клавишам рояля, крадут одни только идеи, а если кого замучают до смерти — так разве что Шопена и Бетховена. В такой обстановке честолюбивый молодой полицейский не дождется повышения.

Эдвард Плиммер понял это уже через сорок восемь часов после того, как приступил к работе. Ему стало ясно, что все эти многоярусные жилища населяет сплошная высокоинтеллектуальная непорочность. Не было даже надежды на кражу со взломом. Ни один взломщик не станет грабить писателей — только зря время тратить. Констебль Плиммер смирился с судьбой и считал службу в Баттерси своего рода отпуском.

Не так уж это, в сущности, и плохо. Поначалу здешняя атмосфера даже показалась ему успокаивающей. Прежде он служил в бурном Уайтчепеле, где постоянно приходилось отволакивать в участок мускулистых пьянчуг, так что руки болели, а на несчастные лодыжки сыпались пинки не желающих покоряться задержанных. А однажды в субботу трое приятелей джентльмена, которого констебль убеждал не убивать свою жену, так его отделали, что когда Плиммер вышел из больницы, к его прежней неказистости прибавился еще и перекошенный нос, похожий на корявый древесный корень. Все эти мелочи не красили службу в Уайтчепеле, и полицейский с радостью перевелся в Баттерси, где было тихо, как в монастыре.

И только-только начала эта тишина терять свое очарование, только-только мечты о более деятельной службе вновь посетили констебля Плиммера, как в его жизни появился новый интерес, и больше он уж не мечтал о переводе на другой участок. Констебль влюбился.

Случилось это на задворках дома под названием «Йорк Мэншнз». Все всегда случается на задворках многоквартирных домов, потому что именно там происходит настоящая жизнь. Со стороны парадного ничего не увидишь, разве что иногда выйдет покурить лохматый юноша с трубкой — а вот на задворках, где кухарки ведут деловые переговоры с торговцами, бывает в иные часы очень даже оживленно. Ведутся на повышенных тонах едкие диалоги по поводу вчерашних яиц и жесткого мяса в субботу. Бодрые молодые люди на тротуаре перекрикиваются с ехидными девушками в пестрых ситцевых платьицах, выбегающих ради этого из кухонь на маленькие балкончики. Получается очень трогательно, почти как в «Ромео и Джульетте». Ромео подходит, гремя тележкой с товаром. «Ши-исят четыре! — выкликает он. — Ши-исят четыре!» Распахивается дверь кухни, и Джульетта выходит на балкончик. Она смотрит на Ромео неблагосклонно. «Вы — Перкинс и Блиссет?» — осведомляется Джульетта. Ромео признается, что это так и есть. «Вчера вы нам дюжину яиц продали, так два были тухлые!» Ромео все отрицает. Свежие были яйца, только что из-под курочки. Курица снеслась буквально у него на глазах. Джульетта слушает холодно. «Ага, как же, — отвечает она и прибавляет, чтобы закончить спор: — Ну ладно, полфунта сахару, один конфитюр и два бекона к завтраку». С грохотом, с каким океанский лайнер бросает якорь у причала, грузовой лифт идет вверх. Джульетта забирает покупки и удаляется со сцены, хлопнув дверью на прощание. Маленькая драма окончена.

Вот такая жизнь происходит на задворках нью-йоркских многоквартирных домов — кипит, можно сказать. Бурлит вовсю.

На вторую неделю такой вот простой жизни однажды в дежурство констебля Плиммера полуденную тишину прорезал свист, за которым последовало мелодичное: «Эй!»

Констебль Плиммер посмотрел вверх. На балкончике второго этажа стояла девушка. Констебль окинул ее долгим внимательным взглядом и ощутил непонятный трепет в груди. Что-то в облике этой девушки взволновало констебля Плиммера. Я не говорю, что она была красавицей; я не утверждаю, что вы или я стали бы ею бредить; я просто говорю, что с точки зрения констебля Плиммера это была девушка что надо.

— Мисс? — отозвался констебль.

— Время не подскажете? — спросила девушка. — У нас все часы остановились.

— Время, — сказал констебль Плиммер, сверившись с наручными часами, — точнехонько без десяти минут четыре.

— Спасибо!

— Не за что, мисс.

Девушка оказалась не прочь поболтать. Был тот блаженный час, когда ленч уже позади, а думать об обеде пока еще рано, и можно позволить себе маленькую передышку. Барышня перегнулась через перила балкончика и очаровательно улыбнулась.

— Хочешь узнать время — спроси полисмена! — объявила она. — Давно вы на нашем участке?

— Двух недель не будет, мисс.

— А я здесь третий день.

— Надеюсь, вам нравится, мисс.

— Да так, ничего себе… Молочник симпатичный.

Констебль Плиммер не ответил. Он был занят — молча ненавидел молочника. Констебль его знал — этакий красавчик, завитой и набриолиненный, из тех треклятых обаяшек, которые ходят по свету и усложняют жизнь честным некрасивым людям с любящим сердцем. О да, он знал этого молочника!

— Такой веселый, все шутит, — сказала девушка.

Констебль Плиммер опять не ответил. Он прекрасно знал, что молочник веселый и все шутит. Наслушался его. Как девушки падки на разных болтунов, вот что обидно.

— Он… — девушка захихикала. — Он прозвал меня «Розанчик»!

— Прошу меня извинить, мисс, — холодно сказал констебль Плиммер. — Надо продолжать обход.

Розанчик! И ведь не арестуешь его за это! Куда катится мир? Констебль Плиммер строевым шагом двинулся дальше — вулкан в синем мундире.

Ужасно, когда молочник превращается в навязчивую идею. Воспаленному воображению констебля Плиммера с этого дня весь мир представлялся одним сплошным молочником. Куда ни пойди, наткнешься на злосчастного молочника — кстати, звали его, как выяснилось, Альф Брукс, премерзкое имечко. Идешь вдоль фасада — непременно он тут с тележкой, бренчит своими флягами, точно Аполлон на колеснице. Обходишь по переулку — вот он, Альф, и его ненавистный тенорок звучит в унисон с балкончиками. И все это в полном противоречии со всеми законами природы: известно же, что молочники не выходят из нор позже пяти часов утра. Это раздражало констебля Плиммера. Даже поговорка такая есть: «вернуться с молочниками» — о тех, кто бредет домой под утро после разгульной ночи. Если все молочники будут такими, как Альф Брукс, поговорка потеряет всякий смысл.

Несправедливость судьбы терзала душу полицейского. В сердечных делах естественно ждать неприятностей от военных и моряков. Почтальон — и то достойный соперник. Но молочник… нет! Одни лишь телеграфисты да рассыльные из бакалейной лавки боятся молочников, это уж им на роду написано.

И все же — вот он, Альф Брукс, всеобщий любимец, вопреки всем и всяческим обычаям. Блестящие глазки сияют ему с каждого балкончика, едва послышится протяжное: «Мо-ло-ко-о!» Нежные голоса радостно хихикают, когда он орет во все горло свои шуточки. А Эллен Браун, которую он прозвал Розанчиком, так и вовсе влюбилась без памяти.

Они встречаются. Эту убийственную правду констебль узнал от самой Эллен.

Она выскочила на минуточку, бросить письмо в почтовый ящик на углу, а полицейский как раз совершал очередной обход.

От волнения констебль Плиммер принялся подшучивать.

— Ого! — сказал он. — Любовные записочки отправляем?

— Кто, я? Это письмо комиссару полиции, с сообщением, что вы плохо исполняете свои обязанности.

— Давайте, я ему передам. Мы с ним как раз нынче вечером вместе ужинаем.

Природа не подарила констеблю Плиммеру способностей к легкой болтовне. Когда он пытался шутить, то становился особенно неуклюжим. Констебль хотел игриво схватить конверт и в результате вцепился в него, словно разъяренная горилла. Девушка испуганно пискнула.

Письмо было адресовано мистеру А. Бруксу.

Все-таки игривость пришлась не к месту. Девушка испугалась и рассердилась, а констебль насупился от ревности и обиды.

— Хо! — сказал констебль Плиммер. — Мистеру А. Бруксу!

Эллен Браун была хорошая девушка, но всякому терпению есть предел, и временами ей не хватало той невозмутимости, которой славятся дамы высшего света.

— Ну и что с того? — закричала она. — Нельзя уж и письмо написать человеку, с которым встречаешься? Может, надо еще спрашивать разрешения у разных тут… — Она перевела дух, собираясь с силами для решающей атаки. — Может, надо еще спрашивать разрешения у каждого здоровенного уродского полицейского с громадными ножищами и сломанным носом?

Гнев констебля Плиммера угас, и на смену ему пришла глухая тоска. Да, все правда. Такой он и есть. Если он когда-нибудь потеряется, так его и опишет беспристрастный служащий Скотленд-Ярда: «Пропал без вести здоровенный уродский полицейский с громадными ножищами и сломанным носом». Иначе нипочем не найдут.

— А может, вам не по вкусу, что мы с Альфом встречаемся? Может, вы что-то против него имеете? Ревнуете, наверно!

Это последнее обвинение было брошено исключительно в пылу спора. Эллен Браун любила словесные баталии, а перепалка с констеблем грозила затихнуть слишком быстро. Чтобы продлить бой, девушка и подбросила противнику новую колкость. На нее можно было придумать хоть дюжину разных ответов, один обиднее другого, а когда они все закончатся, можно будет начать заново. Эллен Браун считала, что такие поединки развивают ум, стимулируют кровообращение и дают повод подольше задержаться на свежем воздухе.

— Да, — сказал констебль Плиммер.

Такого Эллен не ожидала. Она была готова ко всему — к прямому оскорблению, к издевке, к высокомерной отповеди, к любой реплике, начинающейся словами: «Что?! Мне, ревновать? Уж не вас ли?» А теперь она растерялась, точно опытный фехтовальщик, у которого желторотый новичок неумелым ударом выбил шпагу из рук. Эллен Браун искала в уме достойный ответ, но ничего не нашла.

Констебль Плиммер смотрел ей в глаза и показался вдруг не таким уж некрасивым, а потом он зашагал дальше размеренной походкой, как положено полицейскому — будто у него вовсе нет никаких чувств и человечество его не интересует, лишь бы порядок соблюдало.

Эллен отправила свое письмо. В задумчивости опустила она его в почтовый ящик и в задумчивости вернулась на рабочее место. По дороге оглянулась через плечо, но констебль Плиммер уже скрылся из виду.

Мирный район Баттерси начал раздражать констебля Плиммера. От несчастной любви одно лекарство — действие, а как раз простора для действия Баттерси предоставить не может. Констебль уже вспоминал прежние уайтчепелские деньки, как другой вспоминает безоблачное детство. Он с горечью думал, что люди никогда не ценят своего счастья. Сейчас ему эти толпы пьянчуг и безобразников были бы как бальзам на душу! Так человек, который долго жил в достатке, впав в нищету, вкушает горький хлеб напрасных сожалений. Странно было вспоминать, что в то счастливое время он ворчал на судьбу. Как-то пожаловался приятелю в участке, натирая мазью щиколотку, в которую угодил тяжелый башмак разгулявшегося уличного торговца, что такие вот дела — имелись в виду буйные уличные торговцы — это, пожалуй, «будет малость чересчур».

Малость чересчур! Да он сейчас еще приплатил бы, чтобы кто-нибудь его пнул. Что касается троих верных друзей несостоявшегося женоубийцы, которые сломали констеблю нос, — выйди они сейчас из-за угла, он обрадовался бы им, как родным братьям.

А Баттерси-парк-роуд все дремала на солнышке — спокойная, интеллектуальная, законопослушная.

Знакомый рассказывал, что в одной из этих квартир когда-то произошло убийство. Констебль Плиммер ему не поверил. Среди здешних устриц с жидкой кровью если кто в своей жизни хоть муху прихлопнул, так и того много. Даже и говорить смешно! Будь они способны на убийство, давно бы убили Альфа Брукса.

Констебль Плиммер остановился посреди дороги, с обидой глядя на сонные дома.

— Гр-р-р! — прорычал он и пнул ногой тротуар.

И в этот самый миг на балконе второго этажа появилась женщина — немолодая, востроносая. Она замахала руками и завопила:

— Полисмен! Сюда! Идите сюда скорее!

Констебль Плиммер бегом взбежал по лестнице. В мозгу бились вопросы. Убийство? Едва ли. Иначе она бы сразу сказала. Такая не станет держать про себя важную новость. Ну и ладно, все-таки хоть какое-то происшествие. За время службы в Баттерси Эдвард Плиммер научился ценить маленькие подарки судьбы. Пьяный муж все же лучше, чем ничего. Его по крайней мере отмутузить можно.

Востроносая женщина ждала у двери. Констебль вошел вместе с ней в квартиру.

— В чем дело, мэм?

— Кража! Оказывается, наша кухарка ворует!

Хозяйка квартиры была заметно взбудоражена, а вот констебль Плиммер чувствовал только разочарование. Он преклонялся перед прекрасным полом и терпеть не мог арестовывать женщин. Более того, когда готов с тоски броситься в бой против анархистов с бомбами, возня по поводу мелкой кражи только растравляет душу. Но долг есть долг. Констебль вытащил из кармана блокнот.

— Она у себя в комнате. Я ее заперла. Я знаю, что она взяла мою брошку. У нас и раньше пропадали деньги. Обыщите ее!

— Никак нельзя, мэм. В участке есть женщина-полицейский.

— Тогда обыщите ее сундучок!

Невысокий лысый нервный человечек в очках выскочил, словно из засады. Собственно, он все время стоял возле книжного шкафа. Просто он был из тех, кого не замечают, пока они не пошевелятся и не заговорят.

— Э-э… Джейн…

— Да, Генри?

Человечек сделал движение, как будто что-то проглотил.

— Я… я тут подумал… может быть, ты зря обвиняешь Эллен. Что касается денег… возможно… — Он жутковато улыбнулся и обратился к полицейскому: — Э-э… констебль… должен вам сказать, что моя жена… гм… ведает семейными финансами, и, возможно, я, в минуту рассеянности…

— Генри, значит, это ты брал мои деньги?

— Дорогая, просто, может быть, так получилось, когда тебя не было дома…

— Часто?

Человечек ощутимо вздрогнул. Его совесть понемногу сдавала позиции.

— Ну что ты, не часто.

— Один раз? Или больше?

Совесть пустилась наутек. Человечек отказался от борьбы.

— Нет, нет, не больше. Безусловно, не больше одного раза.

— И одного раза не надо было так делать! Мы с тобой еще об этом поговорим. Но факт остается фактом: Эллен — воровка. Я раз десять недосчитывалась наличных. А потом, брошка… За мной, констебль!

Констебль пошел за ней. Лицо его напоминало маску. Он знал, кто ждет за запертой дверью в конце коридора. Но долг приказывал пыжиться, и он пыжился.

Она сидела на кровати, одетая как для выхода на улицу. Сегодня ей полагался свободный вечер, сообщила востроносая хозяйка, прибавив, что вовремя обнаружила пропажу брошки исключительно чудом.

Эллен была бледна и смотрела затравленно.

— Дрянная девчонка, где моя брошь?!

Она молча протянула руку. Брошка лежала на ладони.

— Видите, констебль?

— Я не украла… Я на время взяла, поносить. Я бы ее потом положила обратно.

— Чепуха какая! Взяла поносить! Для чего бы это?

— Для… для красоты…

Хозяйка отрывисто рассмеялась. Констебль Плиммер стоял с деревянным лицом.

— А деньги у меня пропадали? Тоже на время?

— Денег я не брала!

— Что же они, сами собой исчезли? Констебль, ведите ее в участок!

Констебль Плиммер поднял тяжелый взгляд.

— Вы предъявляете обвинение, мэм?

— Господи Боже! Конечно, я предъявляю обвинение. А для чего еще я вас сюда позвала?

— Пройдемте, мисс, — сказал констебль Плиммер.


На улице весело светило солнышко. Был тот час, когда детишки выходят погулять со своими няньками, и в зеленой чащобе парка раздавались веселые голоса. Кошка, потягиваясь на солнцепеке, повела вслед двоим прохожим ленивым и довольным глазом.

Они шли молча. У констебля Плиммера были жесткие взгляды насчет того, как подобает и как не подобает вести себя полицейскому на дежурстве; он всегда двигался отрешенно, словно машина. Иногда это бывало трудно, но он старался. Он шагал вперед, выпятив подбородок, и упорно отводил глаза. А рядом с ним…

По крайней мере она не плакала. Это уже кое-что.

За углом, ослепительно прекрасный в легком фланелевом костюме, украшенный сверху и снизу новой соломенной шляпой и самыми желтыми туфлями в юго-западной части Лондона, завитой и надушенный, словно принц, стоял Альф Брукс. Он чувствовал себя слегка задетым. Понимать же надо, сказал: в три часа — значит, в три. А сейчас четверть четвертого, а она до сих пор не появилась. Альф Брукс нетерпеливо ругнулся, и в голове у него мелькнула мысль, мелькавшая там уже не в первый раз: что на Эллен Браун свет клином не сошелся.

— Если через пять минут не придет…

В этот миг Эллен Браун показалась из-за угла, да не одна, а с сопровождением.

В первый миг зрелище повергло Альфа в злобу. Девушки, которые заставляют человека дожидаться, а сами тем временем якшаются с полицейскими, для него не существуют! Пускай усвоят это раз и навсегда, а уж у него выбор всегда найдется.

Тут его словно пронзило электрическим током, взор заволокло туманом, и мир заплясал перед глазами. Полицейский был при форменном ремне — то есть находился на дежурстве. А лицо у Эллен было совсем не как у девушки, которая прогуливается с констеблем развлечения ради.

Сердце Альфа Брукса остановилось и тут же пустилось в галоп. Щеки густо покраснели. Челюсть отвисла, а по позвоночнику пробежала горячая волна.

— Ого!

Пальцы Альфа вцепились в воротник.

— Ну и дела!

Молочника обдало жаром с головы до ног.

— Ничего себе! Ее замели!

Он рванул душивший воротник.

Приходится признать: перед лицом суровых жизненных испытаний Альф Брукс проявил себя не лучшим образом. Позже, когда все уже было позади, он поразмыслил на досуге и сам это понял, но даже и тогда оправдывался, дерзко спрашивая мироздание: а что еще ему было делать-то? И хотя поначалу вопрос не принес покоя его взволнованной душе, при постоянном повторении он оказывал очень даже утешительное действие. Альф Брукс повторял его два дня с небольшими перерывами и за это время совершенно исцелился. На третье утро его клич: «Мо-ло-ко-о!» — звенел, как всегда, беспечно, а сам Альф был непоколебимо уверен, что в трудных обстоятельствах иначе и поступить было невозможно.

Ну вот подумайте: его, Альфа Брукса, знают и уважают в округе. Он ведет торговлю на самом завидном участке Баттерси, по воскресеньям поет в церковном хоре. Он, можно сказать, общественно значимая фигура! И он должен средь бела дня, у всех на виду признать знакомство с девицей, которую ведут под конвоем в участок?

Эллен подходила все ближе. Рядом с ней деревянно шагал констебль Плиммер. До нее осталось десять ярдов… семь… пять… три… Альф Брукс надвинул шляпу на глаза и прошел мимо, словно посторонний.

Удаляясь быстрым шагом, он испытывал странное чувство, как будто кто-то собирается дать ему пинка, но оглядываться не стал.


Констебль Плиммер сосредоточенно смотрел в пространство. Лицо у него было еще краснее, чем обычно. Под синей форменной курткой бушевали непонятные чувства. Что-то словно застряло в горле. Констебль глотнул.

Он остановился на всем ходу. Девушка смотрела на него безжизненно и вопросительно. Впервые за весь день их взгляды встретились, и констеблю Плиммеру показалось, будто застрявшее в горле разбухло так, что не вздохнуть.

У нее были глаза несчастного, загнанного зверька. Констеблю приходилось видеть такие глаза у женщин в Уайтчепеле. Такой была и та недоубитая жена, из-за которой ему сломали нос. Оттаскивая за шиворот человека, который чуть не запинал ее до смерти, констебль Плиммер успел увидеть ее глаза. Они были точно как у Эллен сейчас: измученные, безнадежные, и при всем том — ни единой жалобы.

Констебль Плиммер смотрел на Эллен, а она смотрела на констебля Плиммера. Поблизости детишки возились с собакой. В одной из квартир запела женщина.

— Кыш отсюда, — сказал констебль Плиммер.

Его голос прозвучал грубовато. Говорить было трудно.

Девушка вздрогнула.

— А?

— Кыш, говорю. Ноги в руки и пошла.

— Как это?

Констебль Плиммер насупился. Лицо у него было ярко-алым. Челюсть выдвинулась вперед, словно гранитный волнорез.

— Давай, иди уже, — прорычал он. — Скажи ему, что это шутка была. Я объясню в участке.

Она постепенно начала понимать.

— Значит, мне можно идти?

— Да.

— А как же? Вы меня в участок не поведете?

— Нет.

Эллен смотрела на него во все глаза и вдруг разрыдалась.

— Прошел мимо… Притворился, будто не видит… Он меня стыдится…

Девушка уткнулась лбом в стену. Плечи у нее вздрагивали.

— Так беги за ним, скажи…

— Нет, нет, нет!

Констебль Плиммер мрачно уставился себе под ноги, пиная тротуар.

Эллен обернулась. Глаза у нее покраснели, но она больше не плакала. Она отважно вздернула подбородок.

— Не могу я — после такого. Идем! Я… Мне на него наплевать.

Она с любопытством взглянула на констебля.

— А вы правда меня отпустили бы?

Констебль Плиммер кивнул. Он чувствовал, что Эллен не отрывает глаз от его лица, но упорно не встречался с ней взглядом.

— Почему?

Он не ответил.

— А если бы отпустили, что бы вам за это сделали?

Нахмуренное лицо констебля Плиммера вполне могло бы кому-нибудь присниться в страшном сне. Он с новой силой пнул ни в чем не повинный тротуар.

— Уволили бы из рядов, — кратко сообщил констебль.

— Еще небось и посадили бы.

— Может быть.

Эллен судорожно вздохнула, и снова наступила тишина. Собака у обочины перестала лаять. Женщина в квартире перестала петь. Удивительно — как будто в мире вдруг остались только они одни.

— И вы сделали бы это ради меня? — спросила Эллен.

— Да.

— Почему?

— Потому что я не верю, что ты это могла. Ну, в смысле — деньги украсть. И брошку тоже.

— И все?

— Что значит — все?

— Только поэтому?

Он рывком обернулся к ней — чуть ли не с угрозой.

— Нет, — сказал он хрипло. — Нет, не только, сама знаешь. Ладно, раз уж тебе так хочется, скажу. Потому что я люблю тебя. Вот! Можешь смеяться.

— Я не смеюсь, — тихо сказала Эллен.

— Считаешь, я дурак!

— Нет. Не считаю.

— Я для тебя — ничто. Тебе он по душе.

Эллен передернуло.

— Нет.

— Как так?

— Я изменилась. — Она помолчала. — Наверное, когда выйду, еще больше изменюсь.

— Когда выйдешь?

— Из тюрьмы.

— Ты не сядешь в тюрьму!

— Сяду.

— Я тебя не поведу.

— Поведете. Думаете, я вам позволю из-за меня вляпаться в такие неприятности? Нет уж!

— Брось. Иди домой.

— Не дождетесь.

Он стоял и смотрел на нее, словно озадаченный медведь.

— Не съедят же меня там.

— Тебе остригут волосы.

— А вам нравятся мои волосы?

— Да.

— Ничего, отрастут.

— Хватит тут разговаривать! Иди давай.

— Не уйду. Где участок?

— На той улице.

— Вот и пошли.

Из-за поворота показался синий стеклянный фонарь у входа в полицейский участок. Эллен споткнулась и тут же шагнула вперед, задрав подбородок. Но когда она заговорила, голос чуть-чуть дрожал.

— Почти на месте. Следующая остановка — Баттерси. Пересадка! Слушайте, мистер — я ведь не знаю, как вас зовут.

— Плиммер моя фамилия, мисс. Эдвард Плиммер.

— Я вот подумала… Понимаете, мне ведь там будет очень одиноко… и я подумала… ну, понимаете, было бы приятно, когда я оттуда выйду, если кто-нибудь меня встретит и скажет: «Привет!»

Констебль Плиммер прочно утвердился могучими ногами на тротуаре и весь побагровел.

— Мисс… Я буду вас встречать. Хоть всю ночь ждать буду. Как вам откроют дверь, сразу увидите здоровенного уродского полисмена с громадными ножищами и переломанным носом. А если вы ему тоже скажете: «Привет!» — он будет счастлив, как Панч, и горд, как какой-нибудь герцог. И еще, мисс, — он так стиснул кулаки, что ногти взрезали дубленую кожу, — и еще одно я вам хотел сказать. Вам придется какое-то время пробыть в одиночестве, сможете подумать без помех. Так вы подумайте, я вас очень прошу, — не могли бы вы забыть этого Богом проклятого дохляка, который так подло с вами обошелся, и хоть немножечко привязаться к тому, кто очень хорошо знает, что лучше вас девушки и на свете нет.

Она смотрела мимо него, туда, где над дверями полицейского участка светился грозный синий фонарь.

— Сколько мне дадут? Тридцать дней?

Он кивнул.

— Мне не нужно так долго думать. Слушайте, а как вас вообще-то называют? Ну, близкие как зовут? Эдди или Тед?





Все буквы бережно взяты из этого источника
Перевод И. Мю Бернштейн, М. Д. Лахути
Переведите любую сумму на Яндекс.Кошелек или PayPal для поддержания сервисов и силы духа «Шуфлядки». Все добровольно и не принудительно, ваша мама будет вами гордиться в любом случае.
~
Made on
Tilda