«Натурщик-миллионер»
ВРЕМЯ ЧИТАТЬ ОСКАРА УАЙЛЬДА
Не будучи богатым, совершенно ни к чему быть милым человеком. Романы — привилегия богатых, но никак не профессия безработных. Бедняки должны быть практичны и прозаичны. Лучше иметь постоянный годовой доход, чем быть очаровательным юношей. Вот великие истины современной жизни, которые никак не мог постичь Хьюи Эрскин. Бедный Хьюи!

Впрочем, надо сознаться, он и с духовной стороны решительно ничем не выделялся. За всю свою жизнь ничего остроумного или просто злого он не сказал. Но зато его каштановые локоны, его правильный профиль и серые глаза делали его прямо красавцем.

Он пользовался таким же успехом среди мужчин, как и среди женщин, и обладал всевозможными талантами, кроме таланта зарабатывать деньги.

Отец завещал ему свою кавалерийскую шпагу и «Историю похода в Испанию» в пятнадцати томах. Хьюи повесил первую над зеркалом, а вторую поставил на полку рядом со Справочником Раффа и «Бейлиз мэгэзин», и сам стал жить на двести фунтов в год, которые ему отпускала старая тетка.

Он перепробовал все. Шесть месяцев он играл на бирже, но куда было ему, легкой бабочке, тягаться с быками и медведями. Приблизительно столько же времени он торговал чаем, но и это скоро ему надоело. Затем он попробовал продавать сухой херес. Но и это у него не пошло: херес оказался слишком сухим. Наконец он сделался просто ничем — милым, пустым молодым человеком с прекрасным профилем, но без определенных занятий.

Но что еще ухудшало положение — он был влюблен. Девушка, которую он любил, была Лаура Мертон, дочь отставного полковника, безвозвратно утратившего в Индии правильное пищеварение и хорошее настроение. Лаура обожала Хьюи, а он был готов целовать шнурки ее туфель. Они были бы самой красивой парой во всем Лондоне, но не имели за душой ни гроша. Полковник, хотя и очень любил Хьюи, о помолвке и слышать не хотел.

— Приходите ко мне, мой милый, когда у вас будет собственных десять тысяч фунтов, и мы тогда посмотрим, — говорил он всегда.

В такие дни Хьюи выглядел очень мрачно и должен был искать утешения у Лауры.
Однажды утром, направляясь к Холланд-парку, где жили Мертоны, он зашел проведать своего большого приятеля Алена Тревора. Тревор был художник. Правда, в наши дни почти никто не избегает этой участи. Но Тревор был художник в настоящем смысле этого слова, а таких не так уж и много. Он был странный, грубоватый малый, лицо его покрывали веснушки, борода всклокоченная, рыжая. Но стоило ему взять кисть в руки, — и он становился настоящим мастером, и картины его охотно раскупались. Хьюи ему очень нравился — сначала, правда, за очаровательную внешность. «Единственные люди, с которыми должен водить знакомство художник, — всегда говорил он, — это люди красивые и глупые; смотреть на них — художественное наслаждение, и с ними беседовать — отдых для ума. Лишь денди и очаровательные женщины правят миром, по крайней мере, должны править миром».

Но, когда он ближе познакомился с Хьюи, он полюбил его не меньше за его живой, веселый нрав и за благородную, бесшабашную душу и открыл ему неограниченный доступ к себе в мастерскую.

Когда Хьюи вошел, Тревор накладывал последние мазки на прекрасный, во весь рост, портрет нищего. Сам нищий стоял на возвышении в углу мастерской. Это был сгорбленный старик, самого жалкого вида, и как сморщенный пергамент было его лицо. На плечи его был накинут грубый коричневый плащ, весь в дырьях и лохмотьях; сапоги его были заплатаны и стоптаны; одной рукой он опирался на суковатую палку, а другой протягивал истрепанную шляпу за милостыней.

— Что за поразительный натурщик! — шепнул Хьюи, здороваясь со своим приятелем.

— Поразительный натурщик?! — крикнул Тревор во весь голос. — Еще бы! Таких нищих не каждый день встретишь. Une trouvaille, mon cher! (Просто находка, мой милый!) Живой Веласкес! Господи! Какой офорт сделал бы с него Рембрандт!

— Бедняга, — сказал Хьюи, — какой у него несчастный вид! Но, я думаю, для вас, художников, лицо его — достояние его?

— Конечно! — ответил Тревор. — Не станете же вы требовать от нищего, чтобы он выглядел счастливым, не правда ли?

— Сколько получает натурщик за позирование? — спросил Хьюи, усаживаясь поудобнее на диване.

— Шиллинг в час.

— А сколько вы получаете за ваши картины, Ален?

— О! За эту я получу две тысячи!

— Фунтов?

— Нет, гиней. Художникам, поэтам и докторам всегда платят гинеями.

— Ну, тогда, мне кажется, натурщики должны — получать определенный процент с гонорара художника, — воскликнул, смеясь, Хьюи, — они работают не меньше вашего!

— Вздор, Вздор! Вы только подумайте, сколько требует труда одно накладывание красок и торчание около мольберта целыми днями! Вам, конечно, Хьюи, легко говорить, но, уверяю вас, бывают минуты, когда искусство почти достигает достоинства физического труда. Но вы не должны болтать — я очень занят. Закурите папиросу и сидите смирно.
Вскоре вошел слуга и доложил Тревору, что пришел рамочник и желает с ним поговорить.

— Не удирайте, Хьюи, — сказал Тревор, выходя из комнаты, — я сейчас же вернусь.
Старик нищий воспользовался уходом Тревора и на мгновение присел отдохнуть на деревянную скамью, стоявшую позади него. Он выглядел таким забитым и несчастным, что Хьюи не мог не почувствовать к нему жалости и стал искать у себя в карманах деньги. Он нашел лишь золотой и несколько медяков. «Бедный старикашка, — подумал он про себя, — он нуждается в этом золоте больше, чем я, но мне придется две недели обходиться без извозчиков». И он встал и сунул монету в руку нищему.

Старик вздрогнул, и еле заметная улыбка мелькнула на его поблекших губах.

— Благодарю вас, сэр, — сказал он, — благодарю.

Тут вошел Тревор, и Хьюи простился, слегка краснея за свой поступок. Он провел день с Лаурой, получил премилую головомойку за свою расточительность и должен был пешком вернуться домой.

В тот же вечер, около одиннадцати часов, он забрел в Palette Club и застал в курительной Тревора, одиноко пьющего рейнвейн с сельтерской водой.

— Ну что, Ален, вы благополучно закончили свою картину? — спросил он, закуривая папиросу.

— Закончил и вставил в раму, мой милый! — ответил Тревор. — Кстати, поздравляю вас с победой. Этот старый натурщик совсем очарован вами. Мне пришлось ему все подробно о вас рассказать — кто вы такой, где живете, какой у вас доход, какие виды на будущее.

— Дорогой Ален! — воскликнул Хьюи. — Вероятно, он теперь поджидает меня у моего дома. Ну, конечно, вы только шутите. Бедный старикашка! Как мне хотелось бы что-нибудь сделать для него! Мне кажется ужасным, что люди могут быть такими несчастными. У меня дома целая куча старого платья; как вы думаете, не подойдет ли ему что-нибудь? А то его лохмотья совсем разлезаются.

— Но он в них выглядит великолепно, — сказал Тревор. — Я ни за что бы не согласился бы писать с него портрет во фраке. То, что для вас кажется нищетой, то для меня — лишь живописно. Но все же я ему передам ваше предложение.

— Ален, — сказал Хьюи серьезным тоном, — вы, художники, — бессердечные люди.
— Сердце художника — это его голова, — ответил Тревор. — Да и, кроме того, наше дело — изображать мир таким, каким мы его видим, а не преображать его в такой, каким мы его знаем. A chacun son metier (каждому свое). А теперь расскажите мне, как поживает Лаура. Старый натурщик был прямо-таки заинтересован ею.

— Неужели вы хотите сказать, что вы ему и о ней рассказали? — спросил Хьюи.

— Конечно, рассказал. Он знает и об упрямом полковнике, и о прекрасной Лауре, и о десяти тысячах фунтов.

— Как! Вы посвятили этого старого нищего во все мои частные дела? — воскликнул Хьюи, начиная краснеть и сердиться.

— Мой милый, — сказал Тревор, улыбаясь, — этот старый нищий, как вы его назвали, один из самых богатых в Европе людей. Он смело мог бы завтра скупить весь Лондон. У него имеется по банкирской конторе в каждой столице мира, он ест на золоте и может, если угодно, помешать России объявить войну.

— Что вы хотите этим сказать? — ответил Тревор. — Да то, что старик, которого вы видели сегодня у меня в мастерской, не кто иной как барон Хаусберг. Он — мой хороший приятель, скупает все мои картины… месяц тому назад он заказал мне свой портрет в облике нищего. Que voulez-vous? La fantaisie d'un millionaire! (Ну что вы хотите? Причуды миллионера!) И я должен признаться, он великолепно выглядел в лохмотьях, или, вернее, в моих лохмотьях, так как этот костюм был куплен мною в Испании.

— Барон Хаусберг! — воскликнул Хьюи. — Боже мой! А я дал ему золотой!

И он опустился в кресло с видом величайшего смущения.

— Вы дали ему золотой? — И Тревор разразился громким хохотом. — Ну, мой милый. Ваших денег вы больше не увидите. Son affaire c'est l'argent des autres. (Деньги других — его профессия!)

— Мне кажется, вы могли, по крайней мере, меня предупредить, Аллен, — сказал Хьюи, насупившись, — и не дать мне разыграть из себя дурака.

— Во-первых, Хьюи, — ответил Тревор, — мне никогда не приходило в голову, что вы раздаете так безрассудно направо и налево милостыню. Я понимаю, что вы могли бы поцеловать хорошенькую натурщицу, но давать золотой безобразному старику — ей-богу. Я этого не понимаю! Да и к тому же я, собственно, сегодня никого не принимаю, и, когда вы вошли, я не знал, пожелает ли барон Хаусберг, чтобы я открыл его имя. Вы же понимаете, он не был в сюртуке.

— Каким болваном он меня, наверное, считает! — сказал Хьюи.

— Ничего подобного, он был в самом веселом настроении после того, как вы ушли; он, не переставая, хихикал про себя и потирал свои старческие, сморщенные руки. Я не мог понять, почему он так заинтересовался вами, но теперь мне все ясно. Он пустит ваш фунт в оборот, станет вам выплачивать каждые шесть месяцев проценты, и у него будет прекрасный анекдот для приятелей.

— Как мне не везет! — проворчал Хьюи. — Мне ничего не остается делать, как пойти домой спать; и, дорогой Аллен, никому об этом не рассказывайте, прошу вас. А то мне нельзя будет показаться в парке.

— Вздор! Это только делает честь вашей отзывчивой натуре, Хьюи. Да не убегайте так рано, выкурите еще папиросу и рассказывайте, сколько хотите, о Лауре.
Но Хьюи не пожелал оставаться и пошел домой в отвратительном настроении, оставив хохочущего Тревора одного.

На следующее утро, во время завтрака, ему подали карточку: «Monsieur Gustave Naudin, de la part de M.le Maron Hausberg». (Месье Гюстав Ноден по поручению барона Хаусберга)

«Очевидно, он явился потребовать у меня извинений», — подумал про себя Хьюи и велел слуге принять посетителя.

В комнату вошел пожилой седовласый джентльмен в золотых очках и заговорил с легким французским акцентом:

— Имею ли я честь видеть мосье Эрсина?

Хьюи поклонился.

— Я пришел от барона Хаусберга, — продолжал он. — Барон…

— Прошу вас, сэр, передать барону мои искренние извинения, — пробормотал Хьюи.

— Барон, — сказал старый джентльмен с улыбкой, — поручил мне вручить вам это письмо! — И он протянул запечатанный конверт.

На конверте была надпись: «Свадебный подарок Хьюи Эрскину и Лауре Мертон от старого нищего», а внутри находился чек на десять тысяч фунтов.

На свадьбе Аллен Тревор был шафером, а барон произнес тост за свадебным завтраком.

— Натурщики-богачи, — заметил Аллен, — довольно редки в наши дни, но, ей-богу, богатые натуры — еще реже!
~
Переведите любую сумму на Яндекс.Кошелек или PayPal для поддержания сервисов и силы духа «Шуфлядки». Все добровольно и не принудительно, ваша мама будет вами гордиться в любом случае.
Поделитесь, пожалуйста, своим впечатлением от рассказа
Ваш ответ поможет выбрать новые рассказы наилучшим образом
Оцените, насколько вам понравилось
Как вы можете охарактеризовать прочитанное
Спасибо, ваше мнение очень важно для нас.
Made on
Tilda