«Ну и дурак же я»
ВРЕМЯ ЧИТАТЬ ШЕРВУДА АНДЕРСОНА
То, что случилось, было для меня тяжёлым ударом пожалуй, самым тяжёлым, какой когда-либо на меня обрушивался. А главное, все вышло из-за моей же глупости. Даже сейчас, когда я иной раз об этом думаю, мне хочется плакать, ругаться, колотить себя самого. Может быть, теперь, когда прошло уже столько времени, мне станет легче, если я расскажу, как я тогда опростоволосился.

Это началось в октябрьский день, около трёх часов, когда я сидел на трибуне ипподрома в городе Сендаски, штат Огайо. Сейчас должны были начаться осенние бега.

По правде говоря, я чувствовал себя глупо уже оттого, что сижу на трибуне. Тем летом я вместе с Гарри Уайтхедом и негром Бертом ушёл из родного города и стал работать конюхом при одной из двух лошадей, которых Гарри готовил к осенним бегам. Мать плакала, а моя сестра Милдред — она надеялась осенью получить место школьной учительницы в нашем городке целую неделю перед моим уходом бушевала и кричала на весь дом. Обе они считали позором, что один из членов семьи станет конюхом при беговых лошадях. Милдред, мне кажется, даже боялась, как бы это не помешало ей получить должность, которой она так давно добивалась.

Но, в конце концов, должен же я был работать, а никакой другой должности не подвернулось. Здоровенный девятнадцатилетний верзила не может, слоняться по дому, ничего не делая, а наниматься косить лужайки у богатых людей или продавать газеты мне было не по возрасту. Такую работу, всегда перехватывала мальчишки помоложе меня, наниматели жалели их за малый рост. Я знал такого парнишку: ему поручали косить лужайки и чистить водоёмы, потому что он всем рассказывал, будто хочет заработать деньги на учение в колледже, и я, бывало, не спал по ночам, думая о том, как бы мне изувечить его и при этом самому не попасться. Я мечтал, что он угодит под телегу или на голову ему свалится кирпич, когда он будет идти по улице. Впрочем, не о нем сейчас речь.

Я стал работать у Гарри и очень полюбил Берта. Мы чудесно ладили. Это был огромный негр с ленивой, вразвалку, походкой и с добрыми, ласковыми глазами, но когда дело доходило до драки, он мог бы постоять за себя не хуже самого Джека Джонсона {известный чемпион по боксу, негр}. На его попечении был Буцефал, рослый воротной иноходец, который мог пройти, милю за две минуты девять или десять секунд, а я ухаживал за небольшим жеребцом по имени Доктор Фриц, который, в ту осень выигрывал все заезды, когда Гарри хотел, чтобы он пришел первым.

В конце июля мы уехали из дому в товарном вагоне вместе с нашими лошадьми, после этого до конца ноября кочевали с одних бегов на другие и с одной ярмарки на другую. Славное это было времечко, поверьте мне! Иногда я думаю, что мальчики, которые воспитываются дома и не имеют таких чудесных друзей, как этот негр Берт, которые ходят в школу и потом в колледж, никогда ничего не воруют, не выпивают помаленьку и не учатся ругаться у ребят, знающих в этом деле толк, которые не прогуливаются перед трибунами в рубашке с короткими рукавами и грязных рейтузах, в то время как трибуны полны разодетой публики, да что об этом говорить!- такие молодые люди вообще ничего не знают, у них просто, случая нет что-нибудь узнать.

Зато я узнал многое. Берт научил меня чистить лошадей скребницей, перевязывать им ноги, после бегов прогуливать их и множеству других полезных вещей, которые каждый должен знать. Берт умел бинтовать ноги лошади так ровно, что если бы не разница в цвете, вы подумали бы, что это не повязка, а кожа лошади, к тому же я уверен, что будь Берт белым, он стал бы знаменитым наездником и достиг бы таких же высот, как Мэрфи, Уолтер Кокс и другие.

Черт возьми, какая замечательная была жизнь! В субботу или в воскресенье приезжаете вы в главный город какого-нибудь округа; ярмарка начинается в ближайший вторник и длится до вечера пятницы. Доктор Фриц бежит, скажем, во вторник и показывает две минуты двадцать пять, а в четверг Буцефал побивает всех иноходцев в открытом заезде. У вас остаётся уйма свободного времени, вы слоняетесь по городу, прислушиваясь к разговорам о лошадях, и видите, как Берт сшибает с ног какого-то болтуна, который очень уж разошелся. И узнаете многое о лошадях и людях и запоминаете такие вещи, которые, если вы человек с умом и способны переварить все, что слышали, видели и чувствовали, не раз пригодятся вам в жизни.

А потом, в конце недели, когда бега заканчиваются и Гарри спешит домой, чтобы заняться своей конюшней, вы с Бертом запрягаете своих лошадок в тележки и едете к месту следующих состязаний, едете медленно, в свое удовольствие, чтобы лошади не перегрелись, — и так далее, сами понимаете!

Ах, великий боже! По краям дороги растут орешник, бук, дуб и всякие другие деревья, на них бурые и красные листья, и пахнут они так хорошо! А Берт поёт песню, которая называется «Глубокая река», а из окон фермерских домов выглядывают девушки. Ну, чего стоят против всего этого ваши колледжи! Я-то знаю, где я получил образование!

И вот, скажем, в субботу под вечер на вашем пути попадается этакий городишко, и Берт говорит: «Давай, остановимся здесь», и вы так и делаете.

Вы отводите лошадей на постоялый двор, кормите их, достаёте из сундучка свою лучшую одежду и наряжаетесь.

В городе полно фермеров, которые таращат на вас глаза, — понимают, что вы при беговых лошадях состоите. Многие мальчишки никогда раньше не видели негра и разбегаются в страхе, когда вы двое появляетесь на главной улице.

Это было ещё до сухого закона и всякой такой чепухи, и вот вы двое отправляетесь в салун, и вокруг вас собираются зеваки, и среди них всегда кто-нибудь делает вид, — будто понимает в лошадях. Он заводит разговор и начинает задавать вопросы, а вам остаётся только врать сколько влезет про ваших лошадей. Я обычно говорил, что эти два коня мои собственные. Вдруг кто-нибудь предлагает: «Не хотите ли стаканчик виски?», и Берт скосит глаза и этак важно процедит; «Ну; уж ладно, я человек сговорчивый, разопью с вами четвертушку». Эх, черт, хорошо!

Но не об этом я хочу вам рассказать. В конце ноября мы вернулись домой, и я обещал матери навсегда расстаться с беговыми лошадьми. Иногда приходится обещать матери кучу всяких вещей только потому, что она ничего в них не понимает.

Однако получить в нашем городе работу было ничуть не легче, чем тогда, когда я уехал с Бертом. Я отправился в Сендаски и нашел, там очень хорошее место по уходу за лошадьми, принадлежавшими одному человеку, который давал напрокат экипажи с упряжкой, содержал транспортную контору и склады, торговал углем, а также занимался покупкой и продажей недвижимостей. Место это было очень хорошее: кормили вдоволь, каждую неделю давали свободный день, спал я на койке в большом сарае, и вся-то работа была — насыпать овёс и задавать сено здоровенным конягам, которые на бегах не обогнали бы и черепахи. Я был доволен и мог посылать деньги домой.

И вот, как я уже сказал вам, когда в Сендаски начались осенние бега, я отпросился у хозяина и решил пойти. В полдень я надел свой лучший костюм, коричневый котелок, купленный в прошлую субботу, и стоячий воротничок.

Прежде всего я пошатался по городу в компании франтоватых молодых людей. Я всегда говорил себе: «Надо показать себя, каков ты есть», и так я и делал. В кармане у меня было сорок долларов, и я отправился в большой отель Уэст-хаус и подошел к стайке, где продавали сигары. «Дайте мне три сигары по двадцать пять центов?» — потребовал я. В вестибюле отеля и в баре толкалось множество наездников и посторонних людей и всяких разряженных приезжих из других городов, и я затесался между ними. В баре мне попался на глаза парень с тросточкой и с шикарным галстуком бабочкой; мне тошно было смотреть на него. Я люблю, чтобы мужчина был одет как мужчина, а не нацеплял на себя бог весть чего. Поэтому я довольно грубо отпихнул этого парня в сторону и потребовал себе виски. Он посмотрел на меня так, будто хотел огрызнуться, но передумал и ничего не сказал, а я выпил ещё рюмку, просто чтобы показать ему, что я собою представляю, и вышел. Не торопясь, зашагал я к ипподрому. Я был один, но не скучал, и когда пришёл туда, купил себе отличное место на трибуне, но только не в ложе: это уж значило бы слишком важничать.

И вот я сижу на трибуне, очень довольный, и посматриваю вниз на конюхов, выводящих лошадей, на их грязные рейтузы и конские попоны, наброшенные через плечо. Точно так выглядел я сам весь прошлый год. Мне нравилось сидеть здесь в полном параде, но точно так же мне нравилось быть там внизу и поглядывать вверх на разодетых зевак, чувствуя себя ничуть не менее значительной особой. И то и другое одинаково хорошо, если правильно рассудить. Я это часто говорю.

Ну, так вот, на трибуне прямо передо мной сидел молодой человек, примерно моих лет, с двумя девушками. Это был славный молодой человек. Похоже из тех, что ходят в колледж, а потом становятся адвокатами, или редакторами газет, или ещё чем-нибудь в этом роде, но он не задавался. Хорошие ребята попадаются и среди тех, кто ходит в колледж, и вот он был одним из таких.

С ним была его сестра и еще одна девушка, и вот его сестра стала оглядываться через плечо, и ее глаза сначала случайно, — она вовсе не думала заигрывать, не такая это была девушка, — стали встречаться с моими.

Знаете, как это бывает! Ах, что это была за девушка, просто персик! На ней было лёгкое платье из какой-то голубой ткани; оно казалось простеньким, но было хорошо сшито, и все такое, я в этих вещах разбираюсь.

Когда она посмотрела мне прямо в глаза, я покраснел, и она тоже. Никогда в жизни я не видел такой милой девушки. Она не важничала и могла говорить без грамматических ошибок, не напоминая при этом школьную учительницу. Я хочу сказать, что девушка была первый сорт. Я думаю, ее отец был человек состоятельный, но не такай уж богач, чтобы она от этого стала задирать нос. Может быть, он был владельцем аптеки, или мануфактурного магазина, или ещё чего-нибудь такого. Она не говорила мне об этом, да я и не опрашивал.

Если уж на то пошло, так мои родственники тоже в грязь лицом не ударят. Мой дед был родом из Уэльса, и там, в Англии, он… впрочем, это к делу не относится.

Первый заезд окончился, и молодой человек, сидевший с девушками, покинул их и пошел ставить на лошадь. Я понял, что он собирается сделать, хотя он не болтал, не шумел и не рассказывал всем кругом, какой он знаток лошадей. Не такой он был человек! Потом он вернулся, и я слышал, как он сказал девушкам, на какую лошадь он поставил. Начался заезд, они привстали с мест и волновались и горячились, как все люди, когда играют на бегах и видят, что лошадь, на которую они поставили, плетётся в хвосте, а они надеются, что она вдруг вырвется вперёд, чего никогда не случается, потому что в ней уже нет прежнего задора.

А потом вскоре вывели лошадей для следующего гита, на одну милю, и я увидел знакомую лошадь. Она была с завода Боба Френча, но хозяином ее был не он, а мистер Матерс из города Мариетты, штата Огайо.

У этого мистера Матерса была куча денег, ему принадлежали угольные шахты или что-то в этом роде, а где-то в штате у него было великолепное имение, и он был помешан на породистых лошадях. Но он был пресвитерианин* {пресвитериане — пуританская религиозная секта, отличающаяся фанатизмом и запрещающая своим последователям всякие «мирские» увеселения}; пресвитерианкой, да еще более строгой, чем он, была и его жена. Поэтому он никогда не выпускал лошадей на бега под своим именем, и ходил слух, что подготовив рысака к бегам, он передавал его Бобу Френчу, а жене говорил, будто продал коня.

Итак, Боб получал лошадей и делал с ними что хотел. Его нельзя за это порицать, я, по крайней мере, никогда его не порицал. Иногда он хотел выиграть, а иногда нет. В то время, когда я ухаживал за лошадьми, это меня не касалось. Я только старался, чтобы моя лошадь могла хорошо бежать и, если нужно, могла вырваться вперёд. И вот, как я уже сказал, Боб участвовал в этих бегах с одной из лошадей мистера Матерса по кличке Бен Ахем, быстрой как молния. Это был жеребец, и его рекорд был две минуты двадцать одна секунда, но он мог сделать и две минуты восемь или две минуты девять.

В прошлом году, когда мы с Бертом ушли из дома, о чем я вам уже рассказывал, у мистера Матерса работал негр, приятель Берта. И вот однажды, когда наши лошади были свободны от бегов на ярмарке в Мариетте, а наш хозяин, Гарри, ушёл к себе домой, мы с Бертом навестили этого негра.

Там все, кроме него, ушли на ярмарку, и он водил нас по всему шикарному дому мистера Матерса, и они с Бертом приложились к бутылке вина, которую мистер Матерс прятал от жены в шкафу в своей спальне, а потом негр показал нам этого конягу Бен Ахема. Берту всегда ужасно хотелось стать наездником, но едва ли он мог этого добиться, потому что он был негр, а тут они с приятелем вылакали целую бутылку вина, и он был под мухой.

И вот тот, другой негр позволил Берту вывести Бен Ахема и сделать на нем милю на ипподроме, который мистер Матерс устроил здесь же на ферме лично для себя. Но тут вернулась домой единственная дочь мистера Матерса, девушка болезненная и не очень красивая, и нам пришлось наскоро водворить Бен Ахема обратно в конюшню.

Я рассказываю вам это только затем, чтобы вы хорошо все поняли. В тот день, когда я был на ярмарке в Сендаски, тот молодой человек с двумя девушками сильно волновался: ведь он при них проиграл свою ставку. Вы знаете, что делается с парнем в подобных случаях! За одной из девушек он ухаживал, а другая была его сестрой. Я это сообразил.

«Ах, черт возьми, — сказал я себе, — надо его выручить!»

Когда я тронул его плечо, он очень вежливо повернулся ко мне. И он и девушки были милы со мной с самого начала и до конца. Я их ни в чем не виню.

И вот, когда он повернулся ко мне, я шепнул ему несколько слов про Бен Ахема.

— Не ставьте на него ни цента в первом заезде, потому, что он будет плестись, как вол, запряжённый в плуг, но когда первый заезд кончится, идите прямо в кассу и выкладывайте хоть все деньги, — вот что я ему сказал.

Ну, знаете, никогда я не видел, чтобы человек держал себя любезнее, чем этот парень! Рядом с той девушкой, с которой я дважды встретился глазами, причём, оба мы покраснели, сидел какой-то толстяк; и что бы вы думали, сделал мой молодой человек? Он повернулся к толстяку и попросил его поменяться со мной местами, чтобы я мог сидеть в их компании!

Ах, черт возьми! Вот повезло! Значит, я буду сидеть с ними. Но каким же я был болваном, что ходил в этот бар в Уэст-хаусе и, увидев там какого-то хлыща с тросточкой и в дурацком галстуке, хватил две порции виски, только чтобы порисоваться!

Конечно, теперь когда я буду сидеть рядом с девушкой и дышать ей в лицо, она почувствует запах виски. Я готов был вышвырнуть самого себя с трибуны прямо на трек и гнать кулаками по всему ипподрому. Я побил бы при этом все рекорды, какие любая из лошадей могла, поставить в этом году.

Ведь девушка эта была не какая-нибудь замухрышка! Чего бы я не дал за палочку ароматной жевательной резины, или за мятную лепёшку, или за кусочек лакрицы. Хорошо ещё, что у меня в кармане были те три двадцатипятицентовые сигары. Одну из них я предложил молодому человеку, а другую закурил сам. Тогда толстяк встал, мы поменялись местами, и я опустился на скамью рядом, с девушкой.

Они представились мне. Оказалось, что невесту молодого человека зовут мисс Элинор Вудбери, она была дочерью фабриканта бочек из местечка Тиффин в штате Огайо. Самого молодого человека звали Уилбер Уэссен, а его сестру мисс Люси Уэссен.

Вероятно, именно то, что у них у всех были такие шикарные имена, выбило меня из колеи. Конечно, парень, раньше работавший конюхом при беговых лошадях, а теперь присматривающий за лошадьми человека, который даёт напрокат экипажи и содержит транспортную контору и склады, такой парень ничем не лучше и не хуже других. Я об этом часто думал и говорил вслух.

Но вы знаете, какова молодёжь! Было что-то особенное и в ее милом платьице, и в ее милых глазах, и в том, как она перед тем взглянула на меня через плечо брата, и как я в ответ взглянул на нее, и как мы оба покраснели.

Не мог же я доказать ей, какой я простофиля, правда?

И вот я свалял дурака. Я сказал, что меня зовут Уолтер Матерс и я живу в городке Мариетта, штата Огайо, а потом я стал плести такое, что вы и представить себе не можете. Я уверял, что Бен Ахем принадлежит моему отцу, который временно дал его Бобу Френчу, потому что наша семья очень гордая и никто из нас никогда не участвует в бегах, по крайней мере под своим именем. Я сочинял без удержу, а они все наклонились ко мне и слушали, и у Люси Уэссен блестели глаза, а я все врал и врал.

Я рассказывал о нашей ферме в Мариетте, о больших конюшнях и об огромном каменном доме на горе над рекой Огайо, но у меня хватило ума не слишком хвастаться. Я только намекал на некоторые вещи, а мои собеседники выпытывали у меня остальное. Я делал вид, что говорю об этом неохотно. На самом деле у моей семьи никогда не было фабрики бочек, и, сколько я себя помню, мы всегда были бедны, хотя никогда ни к кому не обращались за помощью, а мой дедушка был родом из Уэльса и там… ну, да бог с ним!

Так мы сидели на трибуне и болтали, точно знали друг друга уже много лет. Я продолжал врать и сказал, будто мой отец опасался, что этот самый Боб Френч поведёт нечестную игру, и нарочно послал меня в Сендаску последить за ним. Мне удалось разузнать, добавил я, как пройдёт первый заезд.

В этом первом заезде Бен Ахем будет плестись, как хромая корова, а зато потом покажет себя. В подтверждение своих слов я вытащил из кармана тридцать долларов, протянул их мистеру Уилберу Уэссену и попросил, если это его не затруднит, пойти после первого заезда в кассу и поставить эти деньга на Бен Ахема при любых встречных ставках. Сам я пойти не могу; не годится, чтобы меня увидел Боб Френч или кто-нибудь из конюхов.

Вскоре первый заезд окончился. Бен Ахем сбился на прямой, казалось, будто он не то болен, не то сделан из дерева, и пришел он последним. Тогда этот самый Уилбер Уэссен отправился к кассе под главной трибуной, а я остался один с обеими девушками, и когда мисс Вудбери на миг отвернулась, Люси Уэссен чуть-чуть тронула меня плечиком. Не думайте, что она так уж и толкнула меня. Но вы знаете, как делают девушки: придвигаются поближе, но все-таки воли себе не дают. Да вы, наверно, знаете! Ах ты, Господи!

А потом они устроили мне сюрприз. Не знаю когда, но они договорились между собой, что Уилбер Уэссен поставит пятьдесят долларов на Бен Ахема, а каждая из девушек добавит по десятке из своих личных денег. Мне стало худо, когда я об этом узнал, но потом мне было ещё хуже!

Насчёт этого жеребца, Бен Ахема, и насчет их денег я ни капельки не беспокоился. Все прошло гладко. В следующих трёх заездах Бен Ахем мчался так, точно он вез контрабанду мимо пограничной заставы, и Уилбер Уэссен выиграл девять на два за свою ставку. Нет, меня мучило другое.

Уилбер вернулся из кассы и теперь почти все время занимал мисс Вудбери, а мы с Люси Уэссен словно остались одни на необитаемом острове.

Черт! Если бы только я не врал, или если бы я мог как-нибудь выпутаться из этой лжи! Никакого Уолтера Матерса, как я назвал себя ей и всем им, нет и не было, а если бы он и существовал, то, клянусь вам, я завтра же поехал бы в Мариетту, штата Огайо, и застрелил бы его!

Какой же я был простофиля! Бега скоро закончились, Уилбер опять пошёл в кассу и получил наши выигрыши, а потом мы все отправились в город, и Уилбер закатил шикарный ужин в Уэст-хаусе, даже заказал бутылку шампанского.

Я сидел рядом с девушкой, и она почти ничего не говорила, и я тоже почти ничего не говорил. Но я знал одно: ее тянуло ко мне не потому, что я плел, будто у меня отец — богач, и все такое. Знаете, ведь это чувствуешь… Великий боже! Есть девушки, которых встречаешь один раз в жизни, и если вы не поспешите и не будете ковать железо, пока горячо, такая девушка ускользнёт от вас навсегда, вы можете бросаться с моста в реку! Она смотрит на вас, и взгляд ее идет как бы из глубины души, и это не кокетство, нет, вам хочется, чтобы эта девушка стала вашей женой, и вам хочется, чтобы ее окружали красивые вещи — прекрасные цветы, красивые платья, и вам хочется, чтобы у нее и у вас были дети, и вам хочется, чтобы играла музыка, — хорошая, а не какие-нибудь джазы. Эх, что уж говорить!

Вблизи Сендаски, это ту сторону залива, есть местечко, называемое Сидер-пойнт. После ужина мы вчетвером поехали туда на моторной лодке. Уилбер, мисс Люси и мисс Вудбери должны были поспеть на десятичасовой поезд, чтобы вернуться в Тиффин. Когда едешь с такими девушками, нельзя быть ветреным, плюнуть на поезда и гулять всю ночь, как это можно себе позволить с какими-нибудь шальными девчонками.

Уилбер раскошелился на поездку на моторной лодке, которая обошлась ему ровным счётом в пятнадцать долларов, но я бы этого и не узнал, если бы случайно не услышал. Он не был скупердяем.

В Сидер-пойнте мы не пошли туда, куда валил весь народ. Для лоботрясов там есть танцульки и рестораны, но есть там ещё и пляж, куда можно пойти прогуляться и где немало тёмных уголков; вот туда-то мы и отправились.

Девушка почти ничего не говорила, и я тоже, но я думал о том, как хорошо, что моя мать воспитанная женщина и всегда заставляла нас, детей, есть вилкой и не позволяла нам лакать суп, грубить и шуметь, как делают те молодцы, которых можно увидеть на спортивных соревнованиях,

Потом Уилбер со своей девушкой пошёл вдоль берега, а мы с Люси сели в темном уголке среди подмытых водой корней старых деревьев, и я совсем не заметил, как прошло время и пора было садиться в лодку, чтобы поспеть на поезд. Этот час промелькнул так быстро, что я и глазом моргнуть не успел. Наверно, это было так потому что мы, как я уже сказал, сидели в темном уголке, и корни какого-то старого пня раскинулись точно руки, и с воды тянуло сыростью, и ночь была такая!.. Казалось, можно было протянуть руку и ощупать эту темноту, такую тёплую, мягкую и душистую, как апельсин!

Мне хотелось плакать и ругаться, прыгать и плясать. Я был так безумно счастлив, и мне было так грустно!..

Когда показался Уилбер со своей девушкой и Люси увидела их, она сказала;

— Теперь нам пора на поезд, — и тоже чуть не заплакала, но она не знала того, что знал я, и не могла быть в таком смятенье. А потом, прежде чем Уилбер и мисс Вудбери подошли ближе, она подняла голову, поцеловала меня и на миг прильнула к моей груди. При этом она вся дрожала и… ах, с ума сойти!

Иногда я мечтаю заболеть раком и умереть. Надеюсь, вы понимаете, что я хочу сказать.

Мы переправились на моторной лодке через залив к станции железной дороги; было темно. Люси прошептала, что, ей кажется, мы с ней могли бы вылезть из лодки и идти прямо по воде. Это была чепуха, но я понимал, что она хочет сказать.

Очень скоро мы оказались на станции, и там было полно зевак, из тех, что ходят на ярмарки, толпятся и толкаются, как скот. Как мог я сказать ей правду?

— Мы расстаемся ненадолго, вы напишете мне, а я — вам, — вот все, что она сказала мне на прощанье.

Мог ли я на это надеяться? Не больше, чем на то, скажем, чтобы потушить пожар на сеновале. Блестящая надежда, нечего сказать!

Может быть, она и написала в Мариетту и через некоторое время получила своё письмо обратно с почтовым штампом на конверте и надписью: «Такого парня здесь нет», или что они там пишут в подобных случаях.

Надо же было мне разыгрывать важную птицу, богача, и перед кем? Перед самой скромной девушкой, когда-либо созданной господом богом! На что я теперь мог надеяться?

Примчался поезд, и она села в вагон. Уилбер Уэссен подошёл и пожал мне руку. Мисс Вудбери очень мило поклонилась мне, а я ей, потом поезд тронулся, и тут меня взорвало, и я выбежал на улицу и разревелся, как младенец.

Конечно, я мог бы побежать за поездом и догнать его, но, черт меня побери, какой в этом был смысл? Видели вы когда-нибудь такого дурака?

Клянусь вам, если бы я тогда сломал руку или если бы поезд отрезал мне ногу, я не пошел бы к доктору. Я бы сидел и терпел, терпел…

Клянусь вам, если бы я не хватил тогда лишку в ресторане на ипподроме, я ни за что не стал бы так дурить и рассказывать небылицы, от которых потом уже нельзя было отпереться перед такой приличной девушкой.

Хотел бы я, чтобы этот молодчик с тросточкой и с шикарным галстуком бабочкой попался мне под руку. Я бы избил его до полусмерти, будь он неладен! Он просто осел, вот что. Но если я не такой же, пойдите и найдите мне большего болвана, — я брошу работу и стану бродягой, а свою должность передам ему. Я не хочу трудиться, зарабатывать деньги и копить их для такого дурака как я.

Переведите любую сумму на Яндекс.Кошелек или PayPal для поддержания сервисов и силы духа «Шуфлядки». Все добровольно и не принудительно, ваша мама будет вами гордиться в любом случае.
~
Made on
Tilda