«Левша на обе ноги»
ВРЕМЯ ЧИТАТЬ ПЕЛАМА ВУДХАУСА
Исследователи, изучающие фольклор Соединенных Штатов Америки, наверняка знают неповторимую историю о Кларенсе Макфаддене. Кларенс Макфадден, видите ли, «мечтал танцевать, чтоб не грызла сердце печаль. Инструктор, скорей танцевать научи, никаких мне денег не жаль! Инструктор, — говорится далее в легенде, — ножищи его увидал и в лице изменился слегка. И с Макфаддена лишних пять долларов взял как с трудного ученика».
Меня всегда поражало удивительное сходство между этой легендой и историей Генри Уоллеса Миллса. Одно только различие бросается в глаза. Героем предания, по всей видимости, двигало одно лишь честолюбие, в то время как Генри Миллса пойти против природы и научиться танцам заставила любовь. Он хотел порадовать свою жену.
Если бы Генри Миллс не поехал в модное курортное местечко под названием «Терновник» и не познакомился там с Минни Хилл, он, вероятно, так и проводил бы за чтением, в тишине и покое, все свободное от работы время — а работал он кассиром в нью-йоркском банке.
Читать Генри любил. Для него приятно провести вечер означало прийти после работы в свою квартирку, снять пальто, надеть домашние тапочки, раскурить трубку, взять в руки Британскую энциклопедию, том «Бис-Ван», и продолжить чтение с того места, на котором вчера остановился, делая пометки в толстом блокноте. Он читал том «Бис-Ван», потому что до этого успел не торопясь прочесть «А-Анд», «Анд-Аус» и «Аус-Бис». В том, как Генри Миллс приобретал знания, было нечто основательное и в то же время жутковатое. Он гнался за знаниями с холодной и бесстрастной целеустремленностью горностая, преследующего кролика. Обычный человек, читая подписное издание Британской энциклопедии, начинает волноваться, перескакивает с одного на другое и в нетерпении заглядывает сразу в том XXVIII («Экс-Ящу»), чтобы узнать, чем же все кончится. Генри — дело другое. Ему было чуждо легкомыслие. Он решил прочесть Британскую энциклопедию от начала до конца и не собирался портить себе удовольствие, забегая вперед.
Есть такой неумолимый закон природы: человек не может быть совершенством во всем. Если у него высокий лоб и жажда знаний, то фокстрот он танцует (если вообще танцует), как пьяница, возвращающийся из кабака, а если он хороший танцор, так в голове у него сплошная кость. И к этому закону нет примера лучше, чем Генри Миллс и его коллега — второй кассир, Сидни Мерсер. В нью-йоркских банках кассиров сажают в клетку парами, как тигров, львов, медведей и прочую фауну. Таким образом, когда посреди рабочего дня случается затишье, они вынуждены развлекать друг друга. Генри Миллс и Сидни просто не могли найти общей темы для разговоров. Сидни совершенно ничего не знал даже о таких элементарных вещах, как «абак», «аберрация», «Авраам» и «агорафобия», а Генри, со своей стороны, понятия не имел о том, что в мире танцев со времен польки появилось нечто новое. Генри вздохнул с облегчением, когда Сидни бросил работу и поступил хористом в театр-варьете, а тот, кто его сменил, при всей своей ограниченности способен был все же связно рассуждать о «боулинге».
Такой человек был Генри Уоллес Миллс. Немного за тридцать, умеренный в привычках, трудолюбивый, в меру курящий, и притом — холостяк из холостяков, прочнейшей броней защищенный от благой, но устаревшей артиллерии Купидона. Преемник Сидни Мерсера, юноша весьма сентиментальный, иногда заводил разговор о женщинах и о браке. Он спрашивал Генри, не думает ли тот жениться. В таких случаях Генри смотрел на него презрительно, насмешливо и возмущенно и произносил одно только слово:
— Я?!
Произносил он его так, что все становилось ясно.
Между тем Генри ни разу еще не испытал на себе гибельной курортной атмосферы. Наконец он настолько поднялся по служебной лестнице, что смог взять отпуск летом. До сих пор его выпускали из клетки только в зимние месяцы, и свои свободные десять дней он проводил дома, с книгой в руках, поставив ноги на теплую батарею — но на следующий год после того, как Сидни Мерсер ушел из банка, Генри Миллса отпустили на волю в августе.
Город плавился от жары. Генри потянуло в деревню. Целый месяц перед отпуском, отрывая время от чтения Британской энциклопедии, он изучал брошюры, посвященные разнообразным курортам. В конце концов он выбрал «Терновник», потому что в рекламном буклете о нем говорили очень хорошо.
А на самом деле оказалось, что «Терновник» — довольно обшарпанное строение чуть ли не на краю света. Для развлечения отдыхающим предлагались: грот, «Обрыв влюбленных», поле для гольфа на пять лунок, где игрокам приходилось преодолевать нетрадиционные препятствия в лице нескольких коз, привязанных к колышкам в самых неожиданных местах, и серебристое озеро, частично используемое как помойка, куда выбрасывают пустые консервные банки и деревянные ящики. Все здесь для Генри было ново и удивительно и вызывало странное ощущение восторга. Дух безоглядного веселья понемногу проник в его жилы. Казалось, что в такой романтической обстановке с ним обязательно должно произойти какое-нибудь приключение.
Тут как раз и появилась Минни Хилл. Была она худенькая и бледненькая, с большими глазами, которые растрогали Генри и пробудили в нем рыцарство. Он стал постоянно думать о Минни.
И вот однажды вечером он встретил ее на берегу серебристого озера. Он стоял у воды и хлопал руками, истребляя существа, похожие на комаров — хотя комарами они быть никак не могли, поскольку в рекламе специально было сказано, что в окрестностях «Терновника» комаров никогда не водилось. И тут подошла она — медленно, как будто утомленно. Необъяснимое волнение — отчасти жалость, отчасти что-то другое, — пронзило Генри. Он смотрел на нее, она смотрела на него.
Он сказал:
— Добрый вечер.
Это были первые слова, которые он сказал Минни Хилл. Обычно в столовой она не участвовала в общей беседе, а заговорить с ней на открытом воздухе Генри не позволяла стеснительность.
Минни Хилл ответила:
— Добрый вечер, — и тем сравняла счет.
Затем наступила тишина.
Сочувствие у Генри оказалось сильнее застенчивости.
Он сказал:
— Вы, кажется, устали?
— Устала. Я в городе переутомилась.
— Чем?
— Танцами.
— Ах, танцами… Вы много танцуете?
— Очень много.
— А!
Многообещающее начало — можно даже сказать, лихое. Но как продолжить? Впервые в жизни Генри пожалел о своей методичности при изучении энциклопедии. Как бы хорошо, если бы он мог уже сейчас поддержать непринужденную беседу на тему «танцы»! Память подсказала, что, хотя до «танцев» он еще не дошел, зато всего несколько недель назад прочел статью о «балете».
— Сам я не танцую, — сказал Генри Миллс, — но очень люблю читать о танцах. Вы знаете, что в современном языке есть три родственных слова: «балет», «бал» и «баллада», и что первоначально балетные танцы сопровождались пением?
Это ее сразило. Она словно обмякла, глядя на него с почтением, чуть ли даже не вытаращив глаза.
— Я страшно необразованная, — сказала Минни Хилл.
— Первый пантомимный балет, поставленный в Лондоне, Англия, — тихо сказал Генри, — назывался «Трактирные завсегдатаи», его сыграли в театре «Друри-Лейн» в тысяча семьсот каком-то году.
— Правда?
— А первый современный балет, по сохранившимся сведениям, был поставлен… кем-то там по случаю бракосочетания герцога Миланского в 1489 году.
На этот раз дату он произнес без запинки. Она была прибита к памяти Генри гвоздями, потому что случайно совпала с номером его телефона. Он продекламировал цифры с особым шиком, и глаза у девушки расширились.
— Вы столько всего знаете!
— Ну что вы, — скромно сказал Генри Миллс. — Просто много читаю.
— Как, наверное, замечательно много знать! — сказала она с грустью. — У меня вот нет времени на чтение. А я всегда хотела… По-моему, вы удивительный!
Душа Генри раскрылась, точно цветок, и замурлыкала, как поглаженная кошка. Никогда еще ни одна женщина им не восторгалась. Ощущение опьяняло.
Потом они молча возвращались на ферму, поскольку далекий звон колокола сообщил, что вскоре материализуется ужин. Звон был совсем не мелодичный, однако расстояние и магия минуты придали звуку особую прелесть. Заходящее солнце бросило алый ковер на серебристое озеро. Воздух был тих и неподвижен. Неизвестные науке существа, которых по ошибке можно было принять за комаров, будь этот вид насекомых возможен на ферме «Терновник», кусались больнее, чем прежде, но Генри ничего не замечал. Он от них даже не отмахивался. Они напились его крови до отвала и полетели оповестить своих друзей о прекрасной кормежке; для Генри они не существовали. С ним творилось странное. В ту ночь, лежа без сна в своей кровати, Генри понял, в чем дело. Он влюбился.
Весь остаток отпуска они не расставались. Вместе гуляли в лесу, сидели на берегу серебристого озера. Он щедро делился с Минни сокровищами своей учености, а она смотрела на него восторженными глазами и время от времени произносила тихое «да» или музыкальное «надо же!».
Срок настал, и Генри вернулся в Нью-Йорк.
— Неправильно все-таки ты смотришь на любовь, Миллс, — вскоре после этого сказал сентиментальный коллега-кассир. — Тебе бы жениться надо.
— Обязательно, — бодро ответил Генри. — На будущей неделе.
Это так поразило напарника, что он тут же выдал клиенту пятнадцать долларов по десятидолларовому чеку, и после закрытия банка вынужден был еще долго и взволнованно объясняться по телефону.
Первый год после женитьбы оказался счастливейшим в жизни Генри. Он часто слышал, что первый год брака — самый опасный, и мысленно готовился к столкновению вкусов, болезненной притирке характеров и неизбежным ссорам. Ничего подобного. Между ним и Минни с самого начала установилась полная гармония. Минни вошла в его жизнь легко и гладко, как река сливается с другой рекой. Ему даже не пришлось менять своих привычек. Каждое утро в восемь Генри завтракал, выкуривал сигарету и отправлялся к станции метро. В пять он уходил из банка и к шести был дома, поскольку у него было заведено первые две мили пути проходить пешком, дыша глубоко и размеренно. Потом обед. Потом тихий вечер. Иногда кино, а чаще — тихий уютный вечер. Генри читал Британскую энциклопедию — теперь уже вслух, а Минни штопала его носки и внимательно слушала.
Каждый день приносил с собой все то же чувство благодарного изумления от того, что он так невероятно счастлив, так удивительно покоен. Все было идеально, лучше и быть не может. Минни преобразилась. Она пополнела, больше не выглядела осунувшейся и изможденной.
Иногда он откладывал книгу и смотрел на Минни. Она сидела, склонившись над шитьем, и сперва ему были видны только ее волосы. Потом она замечала, что он больше не читает, поднимала голову — и он встречал взгляд ее больших глаз. Генри тихо булькал от счастья и спрашивал сам себя: «Ну разве с этим что-нибудь сравнится?»
Годовщину свадьбы они отпраздновали с шиком. Пообедали недалеко от Седьмой авеню в чудном переполненном итальянском ресторанчике, где красное вино было включено в счет, а вокруг сидели за столиками крайне эмоциональные люди — должно быть, очень умные — и разговаривали очень громкими голосами. После обеда Генри и Минни посмотрели музыкальную комедию, а потом — главное событие вечера! — поужинали в блистательном ресторане совсем рядом с Таймс-сквер.
Ужин в дорогом ресторане… Что-то в этом всегда притягивало воображение Генри. Жадно поглощая серьезную литературу, он иногда не гнушался и более легкого жанра — романов, которые начинаются с того, что герой ужинает посреди сверкающей толпы и вдруг замечает вошедшего в зал господина почтенной наружности об руку с юной девушкой такой потрясающей красоты, что праздные гуляки оборачиваются ей вслед. Потом герой сидит и курит, а к нему подходит официант и, вполголоса молвив: «Пардон, месье!» — подает записку.
Атмосфера «У Гейзенхаймера» живо напомнила Генри эти романы. Поужинав, он закурил сигару — вторую за день, — откинулся на спинку стула и огляделся вокруг. Он ощущал в себе какую-то бесшабашность. Его посетило чувство, которое приходит ко всем тихим домоседам, любителям чтения — будто бы именно сейчас он оказался в своей стихии. Сверкающие огни, музыка, общий гул, в котором сливаются воедино басовитое бульканье виноторговца, поперхнувшегося супом, и пронзительная трель хористки, призывающей по весне своего возлюбленного, — все это захватило Генри. Ему было почти тридцать шесть лет, а чувствовал он себя на двадцать один.
Над самым ухом раздался голос. Генри поднял глаза и увидел Сидни Мерсера.
Если Генри за этот год превратился в женатого человека, то Сидни Мерсер сделался существом настолько великолепным, что Генри на минуту онемел от такого зрелища. Безупречный вечерний костюм любовно облегал гибкую фигуру Сидни. На ногах блистали лаковые ботинки. Светлые волосы были гладко зачесаны назад, и отблески электрических огней играли на них, словно звезды на поверхности пруда. Над крахмальным воротничком дружелюбно улыбалось лицо, практически лишенное подбородка.
Генри был одет в костюм из синей саржи.
— Генри, старина, ты что здесь делаешь? — спросило видение. — Я и не знал, что ты вращаешься в свете.
Тут его взгляд упал на Минни, и во взгляде этом вспыхнуло восхищение, потому что Минни сегодня была хороша, как никогда.
— Жена, — сказал Генри, вновь обретя дар речи. А Минни он сказал: — Мистер Мерсер. Старый друг.
— Так ты женился? Совет да любовь! А как в банке?
Генри сказал, что в банке все более-менее.
— Ты по-прежнему в театре?
Мистер Мерсер важно покачал головой.
— Нашел работку получше. Профессиональным танцором, вот в этом заведении. Купаюсь в деньгах. А вы с женой почему не танцуете?
Эти слова болезненно резанули слух Генри Миллса. До сих пор под странным психологическим воздействием огней и музыки он сумел внушить себе смутное представление о том, что будто бы не по неумению остается сидеть на месте, а просто пресытился танцами и вот захотел для разнообразия побыть зрителем. Вопрос Сидни все изменил. Пришлось посмотреть правде в лицо.
— Я не танцую.
— Силы небесные! Спорим, миссис Миллс танцует? Не угодно ли пару кругов, миссис Миллс?
— Нет, что вы, спасибо!
Но тут в дело вступила совесть. Генри понял, что из-за него страдает Минни. Конечно, она хочет танцевать! Все женщины этого хотят. Она отказалась только ради него.
— Чепуха, Мин! Иди повеселись.
Минни смотрела неуверенно.
— Обязательно потанцуй, Мин! А я здесь посижу, покурю.
В следующий миг Минни и Сидни уже вышагивали сложный ритм танца, а Генри в тот же самый миг перестал быть юношей двадцати одного года. У него даже закралось сомнение — а в самом ли деле ему всего только тридцать пять?
К чему, в сущности, сводится вся проблема возраста? Человек молод до тех пор, пока он в состоянии танцевать, не становясь жертвой прострела, а если он танцевать не умеет — значит, он никогда и не был молодым. Эта истина открылась Генри Миллсу, пока он сидел и смотрел, как его жена летает по залу в объятиях Сидни Мерсера. Даже Генри был способен понять, что Минни танцует хорошо. Он затрепетал, видя ее грациозные движения, и впервые со времени свадьбы задумался. Прежде ему как-то не приходило в голову, что Минни ведь намного моложе его. Когда они получали в муниципалитете лицензию на брак, она указала возраст… Теперь Генри вспомнил — двадцать шесть лет. Он не обратил внимания тогда, а сейчас понимал ясно, что между двадцатью шестью и тридцатью пятью лежит пропасть в девять лет. Генри пробрал озноб — он почувствовал себя старым и грузным. Как, должно быть, скучно бедной маленькой Минни вечер за вечером проводить взаперти с таким стариканом! Другие мужчины выводят жен в свет, развлекают, танцуют с ними до полуночи… А он только и может, что сидеть дома и читать вслух разную нудную чушь из энциклопедии. Что за жизнь для бедной крошки! Он вдруг почувствовал острую зависть к гуттаперчевому Сидни Мерсеру — человеку, которого прежде от души презирал.
Музыка смолкла. Те двое вернулись к столу. У Минни порозовели щеки, и от этого она казалась моложе, чем обычно; Сидни, невыносимый осел, ухмылялся, и скалился, и притворялся, будто ему восемнадцать. Они были похожи на детей — Генри, краем глаза заметив свое отражение в зеркале, удивился, что волосы у него не седые.
Полчаса спустя, когда они возвращались домой в такси, полусонная Минни встрепенулась от внезапного напряжения в руке, обнимавшей ее за талию, и внезапного хмыканья над самым ухом. Это Генри Уоллес Миллс принял решение — научиться танцевать.
Поскольку Генри был человек литературного склада и к тому же большой эконом, первым шагом на пути к исполнению честолюбивого замысла стала покупка за пятьдесят центов книги некоего Танго под названием «Азбука современного танца». Генри считал — и не без причины, — что осваивать танцевальные па с помощью этого ученого труда будет проще и дешевле, чем следовать общепринятой традиции и брать частные уроки. Но почти сразу начались осложнения. Во-первых, Генри намерен был сохранить свои занятия в секрете от Минни, чтобы сделать приятный сюрприз ко дню ее рождения, до которого оставалось немногим больше месяца. Во-вторых, «Азбука современного танца» при внимательном изучении оказалась куда сложнее, чем можно было предположить, судя по названию.
Эти два обстоятельства сгубили литературный метод. Хотя читать текст и рассматривать иллюстрации можно и на рабочем месте, испробовать полученные инструкции на практике возможно только дома. В зарешеченной будке кассира нельзя передвинуть правую ногу по пунктирной линии А-B и плавно отвести левую по дуге C-D, да и на тротуаре по дороге домой этого сделать не получится, если вы не совсем безразличны к общественному мнению. А когда Генри как-то вечером попытался тренироваться в собственной гостиной, думая, что Минни на кухне готовит ужин, она вдруг заглянула спросить, как лучше прожарить бифштекс. Генри отговорился тем, что у него ногу слегка свело, но этот случай сильно его напугал.
Тогда он решил, что должен брать уроки.
Это решение не устранило всех трудностей. На самом деле их стало даже больше. Найти преподавателя было как раз несложно. Газеты полны таких объявлений. Генри выбрал некую мадам Гаварни, потому что ее жилье располагалось удобно — на тихой улочке, совсем рядом с железнодорожной станцией. Главная трудность заключалась в другом: где найти время для занятий? Жизнь Генри была так подробно расписана, что изменение такого важного пункта, как время возвращения со службы, не могло пройти незамеченным. Оставался единственный выход: пойти на обман.
— Мин, дорогая, — сказал Генри за завтраком.
— Да, Генри?
Щеки у Генри запунцовели. Он никогда еще ей не лгал.
— Я мало двигаюсь, это вредно для здоровья…
— Ну что ты, Генри, ты чудесно выглядишь!
— Нет, я чувствую иногда, что обрюзг. Думаю прибавить с милю пешей ходьбы по пути с работы. Так что… так что я теперь буду приходить домой чуть попозже.
— Хорошо, милый.
Тут Генри почувствовал себя совсем уже подлым преступником — зато, отказавшись от ежедневной прогулки, он мог теперь посвятить один час в день урокам, а мадам Гаварни сказала, что этого вполне достаточно.
— Конечно, Билл, — сказала она.
Мадам Гаварни была бесшабашная пожилая дама с армейскими усами и небанальной манерой общения с клиентами.
— Будем заниматься по часу каждый день, и если только у вас не обе ноги левые, мы из вас за месяц сделаем настоящего душку!
— Правда?
— Правда, правда. У меня еще ни разу не было осечек — ну, кроме одного ученика. И то не по моей вине.
— У него были обе ноги левые?
— У него их вообще не было. Упал с крыши после второго урока, пришлось ампутировать. Я бы его и на деревянных ногах научила танцевать танго, да он сам что-то пал духом. Ладно, Билл, до понедельника. Ведите себя хорошо!
И на этом добрая старушка, отклеив от двери жвачку, которую туда прилепила на время разговора, отпустила Генри домой.
Начался период, который Генри впоследствии без колебаний называл худшим в своей жизни. Может, и бывает, чтобы человек не первой молодости чувствовал себя более несчастным и смешным, чем на уроках современного танца, но вспомнить подобные примеры нелегко. Телесно Генри на занятиях испытывал острую боль. У него вдруг обнаружились мышцы, о которых он и не подозревал — видимо, существующие только ради того, чтобы болеть. Духовно Генри Миллс мучился еще сильнее.
Отчасти виной был принятый у мадам Гаварни своеобразный метод обучения, а отчасти — то, что, как только дело дошло до практических занятий, из какой-то задней комнаты возникла неожиданная племянница, с которой и предстояло упражняться. Это была юная блондинка со смеющимися голубыми глазами, и Генри, обнимая ее за стройную талию, чувствовал себя черным предателем по отношению к Минни. Его терзала совесть. Прибавьте к тому ощущение, будто ты превратился в странное деревянное существо с ненормально огромными руками и ногами, да еще привычку мадам Гаварни во время урока стоять в углу, жевать жвачку и комментировать происходящее — и станет ясно, почему Генри осунулся и исхудал.
У мадам Гаварни было в обычае для поощрения ученика сравнивать его успехи с достижениями одного калеки, которого она якобы когда-то обучала.
Они с племянницей прямо при Генри оживленно обсуждали, выполнял ли тот калека уанстеп после третьего урока лучше или хуже, чем Генри — после пятого. Племянница говорила, что хуже. Ну, может быть, так же, во всяком случае, не лучше. Мадам Гаварни напоминала племяннице, как калека исполнял скользящий шаг. Племянница отвечала — да, действительно, пожалуй. Генри молча потел.
Обучение шло медленно. Племянницу в этом винить нельзя. Она делала все, что в слабых женских силах, чтобы ему помочь. Иногда она даже выбегала за ним на улицу — показать прямо на тротуаре, как можно справиться с какой-нибудь из его многочисленных технических ошибок и превзойти наконец того калеку. Если Генри страдал, обнимая свою наставницу в доме, то, обнимая ее посреди улицы, он страдал втройне.
И все же Генри Миллс не привык менять свои решения, к тому же за уроки было заплачено вперед. Учение продолжалось. Однажды, к большому удивлению Генри, оказалось, что его ноги сами собой выполняют положенные движения, без участия его воли, как будто у них есть собственный отдельный разум. Это был переломный момент. Генри так не гордился с тех пор, когда ему впервые повысили жалованье.
Мадам Гаварни, умилившись, позволила себе скупую похвалу.
— Шустро, малыш! — сказала она. — Шустро!
Генри скромно покраснел. Это был успех.
С каждым днем искусство танца все больше ему покорялось, и Генри благословлял ту минуту, когда решился брать уроки. Он содрогался при мысли об ужасной опасности, от которой едва спасся. С каждым днем, глядя на Минни, он убеждался, что она изнывает от скуки. Роковой ужин в ресторане разрушил покой их маленькой семьи. А может, он всего лишь приблизил катастрофу. Рано или поздно Минни все равно не вынесла бы серой, монотонной жизни. Вскоре после того страшного вечера в их отношениях появилась непонятная скованность. В доме было неладно.
Мало-помалу они начали вести себя почти как чужие. Минни больше не хотела слушать чтение по вечерам, жаловалась на головную боль и рано ложилась спать. Иногда, поймав украдкой ее взгляд, Генри замечал в глазах жены какое-то загадочное выражение. Впрочем, он знал, что оно означает. Оно означало, что Минни скучно.
Можно бы ожидать, что такое положение дел огорчит Генри. Напротив — он ощущал радостное предвкушение. Значит, все было не зря, он не напрасно мучился, обучаясь танцам. Чем сильнее Минни скучает сейчас, тем больше она обрадуется великолепному сюрпризу. Будь она довольна той жизнью, какую он мог ей предложить, не будучи танцором, какой тогда смысл тратить время и здоровье, зазубривая разные па?
Генри наслаждался напряженным молчанием, в котором у них теперь проходили вечера. Чем они мрачнее и угрюмее, тем глубже можно будет насладиться будущим счастьем. Генри принадлежал к обширному кругу людей, которые считают, что вылечить наконец зубную боль приятнее, чем когда зубы вообще не болят.
А потому он только внутренне посмеивался, когда, получив в подарок на день рождения давно желанную сумочку, Минни поблагодарила его сдержанно и машинально.
— Я рад, что тебе нравится, — сказал Генри.
Минни смотрела на сумочку без энтузиазма.
— Как раз то, чего мне хотелось, — равнодушно проговорила она.
— Ну что ж, я пошел. Пока буду в городе, куплю билеты в театр.
Минни замялась.
— Знаешь, Генри, мне сегодня не хочется в театр.
— Чепуха! Нужно отпраздновать твой день рождения. Сходим в театр, а потом опять поужинаем у «Гейзенхаймера». Я, наверное, задержусь в банке, не успею зайти домой. Встретимся в шесть, в том итальянском ресторанчике.
— Хорошо. Значит, ты не сможешь сегодня пройтись пешком?
— Да. Разок можно и пропустить.
— Конечно. Так ты не забросил свои прогулки?
— Нет-нет.
— Каждый день по три мили?
— Обязательно! Надо поддерживать форму.
— Да…
— До свидания, дорогая!
— До свидания.
Определенно в атмосфере ощущался холодок. Слава Богу, завтра все будет по-другому, думал Генри, шагая к станции. Он чувствовал себя юным рыцарем, который совершил невероятные подвиги во имя своей дамы и вот-вот наконец-то получит желанную награду.
У «Гейзенхаймера» было, как и в прошлый раз, ярко и шумно. Генри ввел в зал упирающуюся Минни. После обеда, прошедшего в молчании, и театра, где за все время спектакля они едва обменялись парой слов в антракте, Минни хотела обойтись без ужина и вернуться домой. Но Генри и целый отряд полицейских не оттащил бы сейчас от «Гейзенхаймера». Настал его час! Несколько недель он ждал этого, видел как наяву мельчайшие подробности своего триумфа. Сперва они будут сидеть за столиком, смущенные и молчаливые. Потом, как в прошлый раз, подойдет Сидни Мерсер и пригласит Минни танцевать. И тогда… тогда… Генри встанет и, отбросив притворство, гордо воскликнет: «Нет! Я сам буду танцевать со своей женой!» Изумление Минни, а вслед за тем — безумная радость. Полное посрамление этого тупого Мерсера. А потом они вернутся к своему столику, он — дыша легко и ровно, как положено умелому танцору в идеальной форме, она — чуть пошатываясь от счастья, они сядут рядом, склонившись друг к другу, и начнется новая жизнь. Такой сценарий Генри наметил на сегодняшний вечер.
Сперва все шло гладко, совсем как в его мечтах. Он боялся только одного — что Сидни Мерсер не появится, но такой беды не случилось. По мнению Генри, без Сидни Мерсера было бы совсем не то; впрочем, опасался он зря. У Сидни был особый дар, свойственный всем лощеным типчикам без подбородка — он умел заметить входящую в ресторан красивую девушку, даже если стоял спиной к двери. Не успели Генри и Минни сесть за столик, как он уже возник возле и проблеял приветствие.
— О, Генри! Ты тут как тут!
— У жены день рождения.
— Поздравляю, миссис Миллс! Мы как раз успеем протанцевать кружок, пока принесут ваш заказ. Прошу вас!
Оркестр уже наяривал новую мелодию. Мелодию, которую Генри хорошо знал. Сколько раз мадам Гаварни барабанила ее на дряхлом пианино, а он под эти звуки танцевал с ее голубоглазой племянницей!
Генри встал.
— Нет! — гордо воскликнул он. — Я сам буду танцевать со своей женой!
Вызванная этими словами сенсация оправдала все его ожидания. Минни смотрела на него круглыми глазами. Сидни Мерсер не сумел скрыть удивления:
— Я думал, ты не умеешь.
— Не знаю, не пробовал, — легкомысленно ответил Генри. — Вроде это не слишком трудно. По крайней мере попытаюсь.
— Генри! — вскрикнула Минни, когда он обхватил ее за талию.
Чего-то в этом духе Генри и ждал, да только не в таком тоне. Можно произнести «Генри!» так, чтобы выразить удивление, восторг, раскаяние и любовь, но Минни сказала это совсем иначе. В голосе ее звучал ужас. Генри был человек простодушный, и очевидное объяснение — что Минни решила, будто он перебрал красного вина в итальянском ресторанчике, — ему в голову не пришло.
Собственно говоря, он был слишком занят, чтобы анализировать оттенки интонаций. Они уже вышли на середину зала, и Генри, холодея, начал понимать, что в его тщательно продуманном сценарии могут возникнуть непредвиденные заминки.
Вначале все шло хорошо. Кроме них, танцующих почти не было, и он начал передвигать ноги по пунктирной линии A-B с той непринужденностью, которая отличала последние уроки. А потом он, словно по волшебству, оказался в гуще толпы — дергающейся в безумном ритме толпы, совершенно не умеющей вовремя убраться с дороги. Несколько секунд долгие недели тренировок еще спасали его, потом вдруг удар, приглушенный крик Минни — первое столкновение. После этого все с трудом накопленные знания разом вылетели у Генри из головы, оставив после себя одну лишь растерянность. К такому все скользящие шаги в пустой комнате его не подготовили. Генри охватил мандраж в самой худшей своей форме. Кто-то врезался ему в спину и гневно поинтересовался, куда это он прется. Генри обернулся со смутным намерением извиниться, и тут на него налетели с другого бока. На миг ему показалось, что он падает в бочонке вниз по Ниагарскому водопаду. Потом оказалось, что он лежит на полу, а Минни упала на него сверху. Кто-то споткнулся о его голову.
Генри сел. Кто-то помог ему подняться. Он увидел рядом с собой Сидни Мерсера.
— Давай еще разок! — предложил Сидни, сияя ухмылкой и безупречным лоском. — Шикарно получилось — жаль, не все видели!
Вокруг гремели раскаты дьявольского хохота.
* * *
— Мин! — сказал Генри.
Они были в гостиной, в своей маленькой квартирке. Минни сидела к нему спиной, и он не видел ее лица. Она не ответила. Она молчала с той минуты, как они вышли из ресторана. Ни словечка не сказала за всю дорогу домой.
На каминной полке тикали часы. За окном прогрохотал поезд. С улицы доносились голоса.
— Мин, прости меня.
Молчание.
— Я думал, у меня получится. О, Господи! — В голосе Генри звенело отчаяние. — Я каждый день брал уроки, с тех пор как мы в прошлый раз ходили в ресторан. Все без толку… Наверное, старуха права, у меня обе ноги левые, нечего было и стараться. Я тебе не говорил, хотел устроить сюрприз на день рождения. Я же знаю, тебе скучно с таким мужем, который никуда тебя не водит, потому что не умеет танцевать. Думал — вот выучусь, буду тебя развлекать, как другие мужья…
— Генри!
Она обернулась, и Генри с глухим удивлением увидел, что ее лицо преобразилось. Глаза сияли счастьем.
— Генри! Так ты поэтому туда ходил? На уроки танцев?
Генри безмолвно уставился на нее. Минни, смеясь, бросилась к нему.
— Ты поэтому делал вид, что тебе нужны прогулки после работы?
— Ты знала!
— Я видела, как ты выходил из того дома. Мне нужно было на станцию, и вдруг я увидела тебя в переулке. С тобой была девушка, белокурая такая. Ты ее обнимал!
Генри облизнул пересохшие губы.
— Мин, — сипло проговорил он. — Ты не поверишь… Она учила меня танцевать свинг!
Минни ухватила его за отвороты пиджака.
— Конечно, верю! Теперь я все понимаю. А тогда я подумала, что ты просто с ней прощаешься! Ох, Генри, почему ты мне сразу не сказал? Ах, ну я знаю, ты хотел сделать мне сюрприз, но ты же видел, что что-то не так! Ты же замечал, что я последнее время сама не своя?
— Я думал, тебе просто скучно.
— Скучно! Здесь, с тобой!
— Все началось как раз после того вечера с Сидни Мерсером. Я много об этом думал. Ты ведь моложе меня, Мин. Неправильно это, что тебе приходится губить свою жизнь, слушая, как недотепа вроде меня читает вслух.
— Да что ты, мне ужасно нравится!
— Тебе обязательно нужно танцевать. Женщины без этого не могут.
— А я могу! Генри, послушай! Помнишь, какая я была чахлая, изможденная, когда мы с тобой познакомились? Это потому, что я надрывалась в одном таком заведении, знаешь, где платишь пять центов и можешь танцевать с партнершей для обучения? Я работала партнершей для обучения! Генри, ты только представь, что мне приходилось терпеть! Каждый день таскать по комнате миллион неповоротливых мужчин с огромными ногами. Там такие попадались — по сравнению с ними ты настоящий профессионал! Как наступят на ногу всеми двумястами фунтами веса, просто хоть умри. Теперь ты понимаешь, что я совсем даже не скучаю по танцам? Генри, поверь, если ты хочешь меня порадовать — скажи, что мне никогда в жизни не придется больше танцевать.
— Ты… ты… — задохнулся Генри. — Ты правда… не против того, как мы живем? Тебе правда не скучно?
— Скучно! Скажешь тоже!
Она бросилась к книжному шкафу и вытащила с полки толстый том.
— Почитай мне, Генри, милый! Мы с тобой сто лет не читали. Почитай мне энциклопедию!
Генри смотрел на книгу, которую она вложила ему в руки. Сквозь ошеломляющую радость его упорядоченный ум смутно ощутил, что что-то не так.
— Дорогая, это же том «Мед-Мум».
— Разве? Ну и ладно! Почитай мне про «Мум»!
— Но ведь мы с тобой дошли только до «Ван-Веш»… А, ну его! — махнул он рукой. — Наплевать!
— Да, милый. Садись вот здесь, а я буду сидеть на полу.
Генри прокашлялся.
— «Милич (ум. 1374), чешский богослов, наиболее влиятельный среди проповедников и писателей Моравии и Богемии XIV века, в определенной степени подготовивших почву для реформаторской деятельности Яна Гуса»…
Пушистые волосы Минни лежали у него на колене. Она запрокинула голову, и он заглянул в ее большие глаза.
— Ну разве с этим что-нибудь сравнится?
Все буквы бережно взяты из этого источника
Поделитесь, пожалуйста, своим впечатлением от рассказа
Ваш ответ поможет выбрать новые рассказы наилучшим образом
Оцените, насколько вам понравилось
Как вы можете охарактеризовать прочитанное
Спасибо, ваше мнение очень важно для нас.
~
Made on
Tilda