«Тоскующая телка»
ВРЕМЯ ЧИТАТЬ ИСААКА БАШЕВИСА-ЗИНГЕРА
1

В те времена я с большим вниманием изучал объявления, печатавшиеся в моей еврейской газете. Порой они содержали предложения, звучавшие весьма заманчиво для человека, зарабатывавшего двенадцать долларов в неделю, а именно таков был мой гонорар за колонку «интересных фактов», которые я откапывал, роясь в бесчисленных журналах. Например: некоторые виды черепах живут по пятьсот лет; гарвардский профессор опубликовал словарь языка шимпанзе; Колумб искал не путь в Индию, а десять пропавших колен Израилевых.
Шло лето 1938 года. Я жил в меблированной комнате на четвертом этаже дома без лифта. Мое окно выходило на глухую стену. В заинтересовавшем меня объявлении говорилось буквально следующее: «Комната с пансионом на ферме, десять долларов в неделю». После «окончательного» разрыва с моей девушкой Дошей я не видел смысла сидеть все лето в Нью-Йорке. Упаковав в огромный чемодан жалкие пожитки, а также карандаши, книги и журналы, откуда я черпал необходимые сведения для своей колонки, я сел на катскиллский автобус до Маунтиндейла. Оттуда я собирался позвонить на ферму. Мой чемодан не закрывался, и пришлось обмотать его обувными шнурками, которые я купил у слепых торговцев. Автобус уходил в восемь утра. В три часа дня я приехал в Маунтиндейл. Из магазина канцелярских принадлежностей попытался дозвониться до фермы, но только потерял три десятицентовика: сначала не туда попал, потом в трубке начался какой-то писк, не умолкавший несколько минут; в третий раз — никто не подошел. Попытки вернуть монетки ни к чему не привели. Я решил взять такси.
Когда я показал водителю газету с адресом, он сурово сдвинул брови и помотал головой. Затем сказал: «Кажется, я знаю, где это», — и с бешеной скоростью помчался по узкой, невероятно ухабистой дороге. Согласно объявлению, ферма находилась в пяти милях от поселка, но мы кружили полчаса, а никакой фермы не было. Стало ясно, что мы заблудились. Спросить было не у кого. Я и не подозревал, что штат Нью-Йорк может быть таким безлюдным. Порой мы проезжали мимо какого-нибудь сгоревшего дома, брошенной силосной башни или гостиницы с заколоченными окнами, возникавшей и тут же снова исчезавшей, как мираж. Все заросло травой и куманикой. В воздухе с хриплым карканьем носились вороны. Счетчик тикал и крутился с лихорадочной быстротой. Я то и дело запускал руку в карман, проверяя наличие кошелька, и с трудом сдерживался, чтобы не сказать водителю, что мне не по средствам бесцельно кружить по вересковым пустошам, но понимал, что ни к чему хорошему это не приведет. Он мог даже высадить меня в чистом поле. Время от времени я слышал, как он бормочет себе под нос: «Сукин сын».
А когда после бесконечного петляния мы наконец добрались до места, сразу стало ясно, что я совершил чудовищную ошибку. Никакой фермы не было — нашим взорам предстала одинокая деревянная развалюха. Я заплатил четыре доллара семьдесят центов по счетчику и приложил тридцать центов на чай. Водитель смерил меня красноречивым взглядом, в котором читалась холодная ненависть, и умчался прочь с самоубийственной скоростью, едва я успел выволочь из багажника свой чемодан. Никто меня не встречал. Я услышал мычание коровы. Обычно корова помычит-помычит и перестанет, но эта мычала без передышки, голосом, исполненным невыразимого страдания. Я открыл дверь и увидел железную печку, незастеленную кровать с грязным бельем, диван с продранной обивкой. У облупившейся стены стояли мешки с сеном и фуражом. На столе лежало несколько буроватых яиц с налипшим на них куриным пометом. Из соседней комнаты вышла коротко стриженная смуглая девица с мясистым ртом, длинным носом, густыми бровями, сердитыми черными глазами и темным пушком над верхней губой. Если бы не поношенная юбка, я бы принял ее за мужчину.
— Что вам надо? — хмуро спросила она.
Когда я показал ей газету с объявлением, она сразу же отрезала:
— Отец не в своем уме. У нас нет свободных комнат, и мы не можем никого кормить, тем более за такие деньги.
— Сколько же вы хотите?
— Нам вообще не нужны постояльцы. Тут некому для них готовить.
— Почему корова все время мычит? — спросил я.
Девушка взглянула на меня с нескрываемым раздражением:
— А вам-то что за дело?!
В комнату вошла женщина, которой могло быть пятьдесят пять — шестьдесят, а то и все шестьдесят пять лет. Она была низенькой, ширококостной, кривобокой — одно плечо выше другого, — с огромной обвисшей грудью. На ногах у нее были рваные мужские тапки, на голове — платок. Из-под косо надетой юбки виднелись ноги с варикозными венами. Хотя на улице стояла жара, она была в дырявом свитере. Глаза у нее были узкие и раскосые, как у татарки. Ее взгляд выражал лукавое удовлетворение — так смотрят на жертву удавшегося розыгрыша.
— По объявлению, да? По газете?
— Да.
— Скажите моему мужу, чтобы он хотя бы другим голову не морочил. Постояльцы нам нужны, как собаке пятая нога.
— Вот и я ему то же самое сказала, — подхватила девица.
— Простите, но я приехал сюда на такси. Машина уехала. Может быть, вы позволите мне остановиться у вас хотя бы на одну ночь?
— На одну ночь? У нас нет ни лишней кровати, ни белья. Ничего нет, — ответила женщина. — Если хотите, я могу вызвать вам другое такси. Мой муж свихнулся и все делает нам назло. Это он нас сюда затащил. Фермером, видите ли, вздумал стать. Кругом на много миль никого и ничего: ни гостиницы, ни магазина, а у меня нет сил на вас готовить. Мы сами сидим на одних консервах.
Корова мычала не переставая, и, хотя мне уже дали понять, что мое любопытство неуместно, я не удержался и снова спросил:
— Что с коровой?
Женщина, ухмыльнувшись, подмигнула девице:
— Быка хочет.
В этот момент в комнату вошел хозяин, такой же низенький и кряжистый, как и его жена. На нем был заплатанный комбинезон, куртка, напомнившая мне Польшу, и кепка, сдвинутая на затылок. Его загорелые щеки заросли седой щетиной. Нос был весь в сизо-красных прожилках, а кожа на шее — по-старчески дряблой. Он принес с собой запах навоза, парного молока и свежевскопанной земли. В одной руке он держал лопату, в другой — палку. Из-под кустистых бровей выглядывали желтоватые глаза. Увидев меня, он спросил:
— Вы по объявлению?
— Да.
— Так что же вы не позвонили? Я бы встретил вас на лошади.
— Сэм, не морочь голову молодому человеку, — перебила его жена. — Здесь для него нет ни еды, ни постели. И кому нужны его десять долларов? Себе дороже.
— Это уж мое дело, — ответил фермер. — Я давал объявление, не ты, и нечего тут командовать. Молодой человек, — решительно заявил он, — не слушайте их! Тут я хозяин. Это мой дом, моя земля. Все, что вы здесь видите, принадлежит мне. Надо было прислать открытку или позвонить, но раз вы уже здесь — добро пожаловать, вы желанный гость.
— Простите, но ваша жена и дочь…
— Их слова, — прервал меня фермер, — не стоят и грязи у меня под ногтями (он продемонстрировал мне свои перепачканные пальцы). Я сам буду у вас убираться, стелить вам постель, готовить и вообще обеспечивать вас всем необходимым. Если вы ждете писем, я съезжу за ними в поселок. Я все равно бываю там раз в два-три дня.
— Скажите, хотя бы сегодня мне можно у вас переночевать? Я устал с дороги и…
— Чувствуйте себя как дома. Не обращайте на них внимания.
Фермер ткнул в своих домочадцев. Стало ясно, что я угодил в не слишком дружное семейство, а участвовать в чужих дрязгах у меня не было ни малейшего желания!
— Пойдемте, я покажу вам вашу комнату, — позвал меня хозяин.
— Сэм, молодой человек здесь не останется! — крикнула жена.
— Нет, останется! И будет доволен. А если тебе это не нравится, можешь убираться обратно на Орчард-стрит, и дочь свою прихвати! Свиньи, паразитки, паскуды!
Фермер поставил в угол лопату и палку, подхватил мой чемодан и вышел во двор. У моей комнаты был отдельный вход со своей маленькой лесенкой. Я увидел огромное поле, заросшее сорняками. Возле дома были колодец и сортир, как в польском местечке. Забрызганная грязью лошадь щипала траву. Чуть поодаль размещался хлев, откуда доносилось жалобное мычание, ни разу не прервавшееся за все это время.
— Если вашей корове нужен бык, почему вы ее этого лишаете? — спросил я.
— Кто вам сказал, что ей нужен бык? Это совсем молоденькая телка. Я только что ее купил. Там, где она жила раньше, рядом с ней было еще тридцать коров, и она скучает. Скорее всего, там у нее осталась мать или сестра.
— Я еще никогда не видел, чтобы животное так скучало по своим родичам, — сказал я.
— Чего только не бывает на свете. Но рано или поздно она успокоится. Не вечно же она будет мычать.
2

Ступеньки, ведущие к моей двери, нещадно скрипели. Вместо перил была натянута веревка. В комнате пахло подгнившим деревом и средством от клопов. На кровати лежал комковатый матрас, весь в пятнах и в дырках, из которых торчала набивка. На улице было жарко, но выносимо, здесь же была настоящая парилка, от которой у меня немедленно начало стучать в висках, и я весь залился потом. Ладно, утешал я сам себя, одну ночь я как-нибудь переживу. Фермер поставил на пол мой чемодан и ушел за бельем. Он принес подушку в рваной наволочке, грубую простыню в ржавых пятнах и ватное одеяло без пододеяльника.
— Сейчас тепло, — сказал он, — но как только солнце сядет, наступит приятная прохлада. А позже вам и укрыться придется.
— Спасибо. За меня не беспокойтесь.
— Вы из Нью-Йорка? — спросил он.
— Да.
— Судя по акценту, вы родом из Польши. Из каких краев?
Я назвал свое местечко, и Сэм объявил, что родился в соседнем.
— В общем-то я тот еще фермер. Мы здесь всего второй год. В Нью-Йорке я сначала работал гладильщиком в прачечной. Ворочал этим тяжеленным утюгом, пока грыжу себе не нажил. У меня всегда была мечта поселиться где-нибудь на природе, поближе к земле-матушке, как говорится, чтобы были свои овощи, куры, зеленая травка. Я начал подыскивать что-нибудь подходящее по газетам и вдруг наткнулся на потрясающее предложение. Эту ферму я купил у того же человека, который продал мне телку. Он живет в трех милях отсюда. Хороший человек, хоть и нееврей. Его зовут Паркер, Джон Паркер. Он продал мне все это хозяйство в рассрочку и вообще избавил от лишней головной боли. Вот только дом — старый, а почва — каменистая. Нет, он, Боже сохрани, меня не обманывал. Обо всем предупредил заранее. Чтобы убрать камни, понадобится лет двадцать. А я уже не молод. Мне семьдесят с лишним.
— Я думал, вам меньше, — сделал я ему комплимент.
— Это все свежий воздух плюс работа. Я и в Нью-Йорке не сидел сложа руки, но только здесь понял, что такое работать по-настоящему. В Нью-Йорке наши права защищал профсоюз — честь ему и хвала за это! Он не позволял начальству эксплуатировать нас, как евреев в Египте. Когда я только приехал в Америку, здесь еще действовала потогонная система, но потом стало полегче. Отработал свои восемь часов, спустился в подземку и домой. А здесь — вы не поверите — мне приходится вкалывать по восемнадцать часов в день. И если бы не пенсия, я бы все равно не смог свести концы с концами. Но я не жалуюсь. А что нам нужно? Помидоры у нас свои, редиска своя, огурцы тоже свои. У нас есть корова, лошадь, несколько кур. От одного воздуха здоровеешь. Но как это говорится у Раши? Иаков хотел вкушать мир, но несчастья, постигшие Иосифа, не позволили. Да, я тоже учился когда-то; до семнадцати лет я только и делал, что сидел в доме учения и занимался. Зачем я вам все это рассказываю? Моя жена Бесси ненавидит сельскую жизнь. Ей не хватает магазинов на Орчард-стрит и ее товарок, с которыми она могла бы молоть всякий вздор и играть в карты. Она объявила мне войну. И какую войну! Устроила бессрочную забастовку: перестала готовить, печь, убираться. Пальцем о палец не ударяет. Мне все приходится делать самому: доить корову, работать в огороде, чистить сортир. Нехорошо об этом говорить, но она даже отказывается выполнять супружеские обязанности. Надеется заставить меня вернуться в Нью-Йорк. Но что мне там делать? Тем более что перед отъездом сюда мы отказались от дешевой квартиры и продали всю мебель. Здесь у нас все-таки что-то вроде своего дома…
— А ваша дочь?
— Сильвия вся в мать. Ей уже за тридцать, давно пора бы замуж, но она ни о чем думать не хочет. Мы пытались отправить ее в колледж, так она не желает учиться. Кем она только не работала, но рано или поздно все бросала. Голова-то у нее есть на плечах, а вот усидчивости — никакой. Ей, видите ли, все надоедает. И мужчины за ней ухаживали, да что толку. Стоит ей только с кем-нибудь познакомиться, она сразу же начинает выискивать у него недостатки. Один — этим нехорош, другой — тем. Последние восемь месяцев она живет с нами, на ферме, но если вы думаете, что от нее много проку, то очень ошибаетесь. Она играет с матерью в карты. И больше ничего. Вы не поверите, но жена до сих пор не распаковала свои вещи. У нее Бог знает сколько платьев и юбок, но все так и лежит в узлах, как после пожара. И у дочери навалом всяких тряпок, но они тоже гниют в ее чемодане. И все это, чтобы мне досадить. Вот я и подумал, поселю здесь кого-нибудь — по крайней мере, будет с кем словом перемолвиться. У нас есть еще две комнаты, которые можно сдать. Я понимаю, что, предлагая комнату и трехразовое питание за десять долларов в неделю, не разбогатеешь. Рокфеллером не станешь. А чем вы занимаетесь? Преподаете что-нибудь?
Немного поколебавшись, я решил ничего не выдумывать и рассказал фермеру, что работаю внештатным корреспондентом в еврейской газете. Его глаза загорелись.
— Как вас зовут? О чем вы пишете?
— Я готовлю колонку «Калейдоскоп».
Фермер всплеснул руками и притопнул:
— Вы автор «Калейдоскопа»?
— Да, это я.
— Бог ты мой, я же читаю вас каждую неделю! По пятницам езжу в поселок специально, чтобы купить газету, и, хотите верьте — хотите нет, сначала читаю вашу колонку, а уж потом — новости. Новости всегда плохие. Гитлер то, Гитлер се. Чтоб ему пусто было, выродку поганому! Что он привязался к евреям? Разве они виноваты в том, что Германия проиграла войну? От одного чтения обо всех этих безобразиях инфаркт можно заработать! А вот ваша колонка — другое дело! Это наука. Неужели у мухи правда тысяча глаз?
— Правда.
— Как это может быть? Зачем мухе столько глаз?
— Похоже, для природы нет ничего невозможного.
— Если хотите насладиться красотами природы, вам обязательно нужно пожить здесь. Погодите минутку. Я скажу жене, кто к нам приехал.
— Зачем? Я все равно завтра уеду.
— О чем вы говорите? Почему? Они, конечно, бабы сварливые, но, когда услышат, кто вы, знаете, как обрадуются. Жена тоже читает вашу колонку. Вырывает у меня газету из рук, чтобы первой прочитать «Калейдоскоп». Дочь тоже знает идиш. Она говорила на идише, еще когда по-английски ни слова не понимала. С нами она почти всегда говорит на идише, потому что…
Фермер выскочил из комнаты. Было слышно, как его сапоги тяжело прогрохотали по ступенькам. Телка все мычала и мычала. В ее голосе слышалось безумие и почти человеческий протест. Я присел на матрас и уронил голову на грудь. Последнее время я совершал глупость за глупостью. Из-за какой-то ерунды поссорился с Дошей. Выкинул деньги, чтобы добраться сюда, при том что завтра мне снова придется брать такси и покупать билет на автобус до Нью-Йорка. Начал писать роман, но застрял на полдороге и теперь сам не мог разобрать свои каракули. Солнце жгло нещадно, я сидел, изнывая от жары. Если бы тут хотя бы были занавески! Стенанья телки сводили меня с ума. Мне стало казаться, что само мироздание стонет от отчаянья, выражая протест голосом этой коровы. Дикая мысль мелькнула у меня в голове: выйти ночью и сперва убить телку, а потом себя. Такого рода убийство с последующим самоубийством было бы чем-то новеньким в истории человечества.
Я услышал тяжелые шаги на лестнице. Фермер привел жену. Начались извинения и невоздержанные похвалы, что часто случается, когда простые люди знакомятся с любимым автором.
— Сэм, я должна его поцеловать! — воскликнула Бесси.
И не успел я и пикнуть, как она сжала мое лицо в своих шершавых ладонях, пропахших потом, луком и чесноком.
— Стало быть, чужих она целует, — добродушно заметил фермер, — а меня заставляет поститься.
— Ты сумасшедший, а он ученый, ученей профессора.
А еще через миг появилась дочка. Остановившись в дверях, она чуть насмешливо взирала на суету, которую развели вокруг меня ее родители. Потом сказала:
— Простите, если я вас обидела. Отец притащил нас в это захолустье. Машины у нас нет, а его лошадь, того гляди, сдохнет. Вдруг откуда ни возьмись появляется какой-то незнакомец с чемоданом и спрашивает: «Почему мычит ваша корова?» Смешно.
Сэм стиснул руки с видом человека, собирающегося объявить сногсшибательное известие. Его глаза смеялись.
— Если вы принимаете так близко к сердцу страдания животных, я верну телку хозяину. Обойдемся. Пусть возвращается к матери, раз она так по ней скучает.
Бесси склонила голову набок:
— Джон Паркер не отдаст тебе денег.
— Не отдаст всей суммы, отдаст на десять долларов меньше. Это здоровая телка.
— Разницу я беру на себя, — заявил я и сам поразился собственным словам.
— Что? Может, мы еще в суд пойдем из-за этой телки? — сказал фермер. — Значит, так: я хочу, чтобы этот человек жил в моем доме все лето. Причем бесплатно. Для меня это честь и радость.
— Да, он и впрямь сумасшедший! А телка была нам нужна, как дырка в голове!
Похоже, мой приезд оказал на супругов благотворное влияние. Дело явно шло к примирению.
— Если вы действительно решили отдать корову, — сказал я, — зачем откладывать? Животное может погибнуть от тоски, и тогда…
— Он прав, — заявил фермер. — Я отведу телку прямо сейчас, сию минуту.
Все притихли. И тогда, словно почувствовав, что в этот миг решается ее судьба, телка испустила такой душераздирающий вопль, что у меня мороз прошел по коже. Это была не телка, а дибук.
3

Как только мы с Сэмом вошли в хлев, корова затихла. Это была черная телка с большими ушами и огромными черными глазами, светящимися той мудростью, какой бывают наделены только животные. Глядя на нее, никак нельзя было предположить, что она страдала, да к тому же так долго. Сэм накинул ей на шею веревку, и телка с готовностью пошла за ним. Мы с Бесси потянулись следом. Дочка, стоявшая у крыльца перед домом, сказала:
— Если бы я не видела всего собственными глазами, не поверила бы.
По дороге телка не издала ни звука. Видимо, она понимала, что происходит, поскольку несколько раз порывалась бежать, и Сэму приходилось ее удерживать. Супруги спорили так же, как когда-то спорили мужья и жены, приходившие на Дин-Тора к моему отцу. В какой-то момент Бесси повернулась ко мне:
— Эта хибара пустовала много лет, и на нее даже не глядел никто. Она была даром никому не нужна. И тут является мой муж и здрасьте-пожалуйста. Как это говорится? «Дурак — на базар, торговцам — радость!»
— А что у тебя было на Орчард-стрит? Ты вспомни! Дышать нечем! С самого утра — шум и гам! Однажды нас воры обчистили. А здесь можно вообще дверь не запирать. Можно уехать на несколько дней и даже недель, и никто ничего не тронет.
— Какой же вор сюда потащится? — отозвалась Бесси. — И что ему здесь воровать? Американские воры разборчивые. Им подавай деньги или брильянты!
— Бесси, поверь, здесь ты проживешь на двадцать лет больше.
— А по-твоему, мне хочется так долго жить? День прошел, и слава Богу, вот как я говорю.
Через полтора часа ходу я увидел ферму Джона Паркера — дом, амбар. Телка опять попыталась перейти на галоп, и Сэму пришлось вцепиться в веревку изо всех сил. Джон Паркер косил траву. Это был высокий, худой, белобрысый англосакс. Он поглядел на нас удивленно и в то же время невозмутимо. Было видно, что этого человека не так-то легко чем-нибудь поразить. Мне даже показалось, что он улыбнулся. Когда мы подошли к выгону, где паслись другие коровы, телка пришла в такое неистовство, что вырвалась из рук Сэма и как была, с веревкой на шее, вприпрыжку помчалась на луг. Несколько коров лениво подняли головы, другие продолжали пастись как ни в чем не бывало. А уже через минуту и наша телка тоже принялась щипать траву. Я думал, что такая неуемная жажда свидания завершится не менее бурной встречей с матерью, что они будут долго тыкаться друг в друга мордами, тереться, ласкаться, в общем, так или иначе выражать свои родственные чувства. Но по-видимому, у коров это не принято. Сэм и Бесси начали объяснять Джону Паркеру, что произошло.
— Этот молодой человек — писатель, — сообщил Сэм. — Я каждую неделю читаю его статьи. Он приехал к нам погостить. Как и у всех писателей, у него доброе сердце. Он не мог вынести страданий телки. Мы с женой боготворим каждую его строчку. Когда он сказал, что телка может помешать его размышлениям, я решил — будь что будет. И привел ее к вам. Я готов потерять столько, сколько вы скажете…
— Вы ничего не потеряете, это хорошая телка, — сказал Джон Паркер. — О чем вы пишете? — обратился он ко мне.
— Ну, я собираю всякие интересные факты для еврейской газеты. И еще я пишу роман, — расхвастался я.
— Когда-то я был членом читательского клуба, — сказал Джон Паркер, — но мне присылали слишком много книг, а времени на чтение у меня не оставалось. На ферме работы невпроворот. Однако «Сэтердей ивнинг пост» я до сих пор получаю. У меня их целая кипа.
— Да, известная газета. Одним из основателей был Бенджамин Франклин, — продемонстрировал я свою эрудицию и знание американской литературы.
— Пойдемте в дом, выпьем чего-нибудь.
Появилось семейство фермера. Жена, смуглая женщина с коротко стриженными черными волосами, показалась мне похожей на итальянку. У нее был большой нос и пронзительные черные глаза. Она была одета по-городскому. Сын был блондином, как и отец, дочь явно пошла в мать и имела средиземноморскую внешность. Навстречу нам вышел еще какой-то человек, по-видимому сезонный рабочий. Откуда-то выскочили две собаки и, полаяв несколько секунд, завиляли хвостами и начали тереться о мои ноги. Сэм с Бесси снова принялись растолковывать причину своего визита, а фермерша разглядывала меня с любопытством и легкой иронией. Она пригласила нас войти. На столе появилась бутылка виски, и мы подняли бокалы.
— Когда я перебралась сюда из Нью-Йорка, — сказала миссис Паркер, — то первое время чуть не умерла от тоски. Но я не корова, и мои переживания никого особенно не волновали. Мне было так одиноко, что я даже начала писать, хотя я и не писательница. В доме до сих пор валяется несколько тетрадок, и я уже сама не помню, что я там понаписала.
Женщина бросила на меня смущенный взгляд. Я прекрасно понял, чего она ждет, и сказал:
— Можно мне взглянуть?
— Зачем? У меня нет литературного таланта. Это скорее дневник. Просто записи моих мыслей, чувств, событий…
— Если вы не против, я бы посмотрел, только не здесь, а на ферме у Сэма.
Глаза женщины вспыхнули.
— Почему я должна быть против? Только не смейтесь надо мной, когда будете читать мои излияния.
Она отправилась на поиски рукописи, а Джон Паркер выдвинул ящик комода и отсчитал деньги за телку. Мужчины заспорили. Сэм считал, что с него надо удержать несколько долларов. Джон Паркер и слышать об этом не хотел. Я вновь предложил покрыть разницу, но они оба смерили меня укоризненными взглядами и попросили не вмешиваться. Вскоре миссис Паркер принесла пачку тетрадей в старом конверте, от которого пахло нафталином. Мы попрощались, и я записал номер их телефона. Когда мы вернулись назад, солнце уже село, на небе сияли звезды. Я давно не видел такого звездного неба: низкого, немного пугающего и в то же время торжественного и прекрасного. Я невольно вспомнил праздник Рош Хашана. Поднявшись в свою комнату, я с удивлением обнаружил, что Сильвия поменяла мне постель: на кровати лежала значительно более белая простыня, одеяло без единого пятнышка и более или менее чистая наволочка. Она даже повесила на стену маленькую картинку с изображением ветряной мельницы.
Этим вечером я ужинал вместе со всем семейством. Бесси и Сильвия засыпали меня вопросами, и я рассказал им о Доше и о нашей размолвке. Мать с дочерью потребовали, чтобы я открыл им причину ссоры, и, когда я признался, в чем было дело, расхохотались.
— Нельзя расставаться из-за такого пустяка! — заявила Бесси.
— Боюсь, уже слишком поздно.
— Позвоните ей сейчас же, — приказала Бесси.
Я дал Сильвии номер Доши. Она крутанула ручку висевшего на стене телефонного аппарата и стала орать в трубку так, как будто телефонистка была глухой. Возможно, так оно и было. Немного погодя Сильвия сказала: «Ваша Доша у телефона» — и подмигнула.
Я рассказал Доше о том, где я, и историю про телку.
— Это я — телка, — сказала она.
— В каком смысле?
— Я звала тебя все это время.
— Доша, приезжай. Тут есть еще одна комната. Хозяева прекрасные люди, и я уже чувствую себя как дома.
Да? Дай мне адрес и телефон. Может быть, я действительно приеду на неделе.
Около десяти Сэм и Бесси отправились спать, пожелав мне спокойной ночи возбужденными голосами молодоженов. Сильвия предложила прогуляться.
Ночь была безлунной, но все равно светлой по-летнему. В зарослях мигали светлячки. Квакали лягушки, стрекотали сверчки. Падали звезды. Можно было разглядеть бледную светящуюся ленту Млечного Пути. Небо, как и земля, не знало покоя. Оно томилось и тосковало своей космической тоской по чему-то такому, что было от нас в мириадах световых лет. Хотя Сильвия только что сама помогла мне помириться с Дошей, она взяла меня за руку. В темноте ее лицо казалось женственным, в глазах вспыхивали золотистые искорки. Мы остановились посреди дороги и начали целоваться с такой страстью, как будто ждали друг друга всю жизнь. Ее широкий рот впился в мой, словно морда животного. Исходящая от нее волна тепла буквально обжигала меня — не меньше, чем жар от раскаленной крыши несколько часов назад. Я услышал какое-то таинственное, неземное гудение, как если бы небесная телка, проснувшись в далеком созвездии, предалась своим безутешным стенаниям, остановить которые сможет лишь приход Искупителя.

Все буквы бережно взяты из этого источника
Поделитесь, пожалуйста, своим впечатлением от рассказа
Ваш ответ поможет выбрать новые рассказы наилучшим образом
Оцените, насколько вам понравилось
Как вы можете охарактеризовать прочитанное
Спасибо, ваше мнение очень важно для нас.
~
Made on
Tilda